— Что, удивлен? — сипел он сверху. — Тебя не из жалости взяли! Не из доброты душевной! Ты, чучело!

Шок сменился чем-то холодным и густым, как смола. Оно поднялось из самой глубины, заполнило грудь, горло.

Ярость, которую я копил годами, на которую у меня не было права, потому что якобы должен быть благодарен за крышу над головой, вырвалась наружу. Она была направлена на всех. На тех, неизвестных, кто меня бросил, и на этих, кто взял и все эти годы пользовался как бесплатной рабочей силой.

— Молчи! — прохрипел я, но он не слушал и продолжал выплевывать оскорбленияю.

Я не слышал уже его издевок, не чувствовал ударов, которые он наносил по ребрам, по лицу. Во мне что-то щелкнуло, будто лопнула туго натянутая струна.

Рванулся, не пытаясь сбросить его обычным способом, а просто собрав всю силу, что копилась и раскалялась в животе. Мое тело взорвалось изнутри.

Перекатился с такой неожиданной мощью, что он с глухим стуком, потеряв равновесие, свалился с меня на землю, ударившись головой. И теперь я был сверху и обрушил на его лицо град ударов. Правой, левой, снова и снова. Я не видел его черт, только размытое пятно крови, синяков и ненависти.

— Заткнись! — рычал я, и мой голос был чужим, низким и хриплым. — Заткнись наконец!

Он сначала пытался отбиваться, выставлял блоки, но мои кулаки пробивали его защиту. Потом он просто загородился согнутыми руками, прикрывая голову, и я бил по ним, по предплечьям, по плечам, чувствуя, как его сопротивление ослабевает, пока снова не прорвался сквозь них к лицу.

— Хватит! — вдруг взвыл он, и в его голосе не было прежней злобы, только животный страх и боль. — Отстань! Сдаюсь, слышишь! Я сдаюсь!

Я занес руку для очередного удара — кулак дрожал в воздухе — и замер. Его ребята стояли в стороне, бледные, с раскрытыми ртами, но не двигались с места. Они видели, что случилось с их лидером, и не хотели той же участи.

* * *

Я шел по деревне, не видя ничего вокруг. Глаза застыли, уставившись в одну точку перед собой.

Кровь засохла коркой на лице, стягивая кожу, рубаха была порвана в клочья и вся в пыли, вперемешку с темными пятнами. Ярость, холодная и тяжелая, как булыжник в груди, вела меня вперед. Я прошел прямо через двор.

Тетя Катя копалась на грядке с зеленью у крыльца, ко мне спиной. Она обернулась на мой тяжелый топот, и ее лицо сначала исказилось в привычном, мгновенном раздражении от моего вида, но потом что-то в моих глазах, в осанке, заставило ее замереть. Она медленно выпрямилась, опираясь на тяпку, как на посох.

— Что это с тобой опять? Подрался? — начала она, и голос сорвался на высокой, визгливой ноте. — Совсем от рук отбился!