Седьмой. Значит, хоть какая-то точка отсчета есть.

Ярость понемногу отступала, сменяясь тяжелым, холодным осознанием, оседающим на дно. Я вздохнул, смотря на ее уставшее, недовольное лицо, на морщины у глаз, прорезанные годами упреков и тяжелого труда.

— Спасибо, — сказал тихо, и это было искренне, пусть и горько. — Что взяли. И вырастили.

Она фыркнула, отводя взгляд, но ничего не ответила, лишь провела рукой по переднику.

— Я и дальше буду помогать. Но я хочу обещание.

— Чего еще? — Она посмотрела на меня с подозрением, будто ожидая нового требования.

— Когда я решу поехать в город… когда решу найти тот детдом или старика… ты не станешь меня останавливать. И поможешь. Деньгами. На дорогу и на первое время.

Она долго смотрела на меня, оценивая. Я видел, как в ее глазах борются привычная жадность, нежелание что-то отдавать, и новое, тревожное понимание, что держать меня силой, упреками и чувством долга она больше не сможет. Вздохнув с обреченностью, она коротко и резко кивнула.

— Ладно уж. Только смотри, чтобы все было по-хорошему. Без скандалов. И не афишируй это.

— Без скандалов, — согласился я. — Тихо.

Тут ее взгляд снова сфокусировался на моем лице, на разбитом, распухшем носе, ссадинах на щеках и наверняка начинающих проступать синевой синяках под глазами.

— Так что это с тобой было-то? — спросила она, и в голосе, прорываясь сквозь усталость, звучало обычное раздражение. — На кого ты напоролся?

Я вытер тыльной стороной ладони подбородок, смазав запекшуюся кровь.

— На Федю, — просто сказал, не опуская глаз. — Я его побил.

Ее глаза снова округлились, но на этот раз в них было чистое изумление. Она даже рот приоткрыла.

— Ты… Федю? — переспросила она, и голос дрогнул, стал выше. — Но он же… он же у сотника четыре года занимается. С Духом. А ты… ты же…

* * *

Ночью я пробрался в лес. И опять два горшка были наполнены до краев. Берлога снова поддалась только после упорной концентрации, и я с трудом протиснулся в знакомую щель мимо туши волка.

Звездный сидел в своей обычной позе на шкурах, неподвижный, как изваяние. Его глаза были закрыты, дыхание ровное и медленное, почти незаметное.

Я поставил горшки рядом с ним, но вместо того чтобы сразу уйти, опустился на корточки у входа, спиной к прохладной, влажной земляной стене. Тишина в пещере была густой, давящей.

— Я сегодня Федю побил, — начал без предисловий, глядя в темноту перед собой, на отблески пламени от лучины. — «Брата» своего. И узнал кое-что. Оказывается, мои родители сдали меня в детдом и даже заплатили, чтобы меня взяли.