Ответа не последовало. Только тихое потрескивание горящей лучины, которую я воткнул в земляной пол. Но молчание Звездного не было враждебным.

Оно было… нейтральным. Как слушающая стена. И мне вдруг страшно захотелось этой стене все выложить, вывалить тот ком грязи и обид, что копился годами.

Рассказал про драку, про то, как Федя и его шайка подловили меня в переулке.

— Он говорил… — я замолчал, подбирая слова, которые жгли изнутри, — говорил, что я чучело. Что мое место на помойке. Что я не должен высовываться. Потом сказал, что мать его, тетя Катя, смотрит на меня и видит хуже скотины. А потом… потом он сказал, что им заплатили. За то, чтобы они меня забрали. Чтобы от меня избавиться.

Рассказал про разговор с теткой Катей. Про седьмой детдом, про неизвестного старика, про деньги, на которые купили этот дом и открыли лавку.

Слова лились сами, сбивчиво, путано. Я говорил о ярости, которая вскипела тогда, в переулке, и о странном спокойствии, что наступило после, когда я уже шел домой.

Постепенно, сам не заметив как, я перешел на другое. На то, как тело слушается теперь, на жар в животе, который стал вдвое сильнее после пятой позы.

— Сегодня даже не думал, просто увернулся, и получилось. А потом бил его, и он сдался. Раньше я и мечтать не мог. А сейчас… сейчас я чувствую, что могу больше. Что эта сила… она настоящая.

Я говорил и говорил.

О том, как тетя Катя вечно ворчит, но сегодня смотрела на меня по-другому — с изумлением, почти со страхом. О дяде Севе, который вечно пропадает в лавке или за картами и словно не замечает, что происходит в доме. О запахе свежеиспеченного хлеба из печки и о том, как тяжело таскать полные ведра воды из колодца для субботней бани.

Я описывал свой день, свою жизнь, все эти мелкие, привычные детали, которые вдруг сегодня показались мне такими далекими и чужими. Говорил, наверное, больше часа. Пока наконец голос не начал сипнуть и садиться, а мысли не стали путаться и накладываться друг на друга. Я спохватился, посмотрел на неподвижную фигуру Звездного. Он не шелохнулся, будто и не слышал ни слова.

— Прости, — пробормотал, вставая и отряхивая штаны от прилипшей земли. — Отвлек тебя. Спасибо, что выслушал.

Я потушил лучину и встал, намереваясь уйти. Спустился на дно пещеры, добрался до выхода в яму.

— Никого не слушай, — донеслось сзади. — Ты не мусор и не чучело. Ты — настоящий боец.

Широко улыбнувшись от разлившегося в груди тепла — не того, что приходило от Духа, а какого-то более мягкого и намного более приятного, — я выбрался наружу, так и не сказав ни слова.