А потом, когда я выдыхался и замолкал, повиснув в тишине, он мог бросить короткую, обезличенную фразу — точную и холодную, как отточенный клинок.

— Страх — это реакция животного на явную угрозу, — сказал он однажды, и его голос был сухим, лишенным тембра. — Уважение — это расчет разума на потенциальную. Не путай эти стимулы. Первое пройдет, когда угроза исчезнет. Второе — останется.

Или в другую ночь, когда я с жаром рассказывал, как легко теперь дается работа и как я ждал одобрения тети Кати, когда приходил сообщить о завершении работы.

— Сила дается не для того, чтобы доказывать ее наличие каждому встречному. Она дается, чтобы отпала сама необходимость что-либо доказывать. Тратить энергию на демонстрацию — признак слабости, а не силы.

Его слова были сухими и колючими, в них не было ни капли утешения или одобрения. Зато была какая-то странная, жесткая правда. Они застревали в голове и заставляли думать, переворачивать все мировосприятие с ног на голову.

И вот сегодня днем, забивая последний гвоздь в починенный забор на участке у школы, я увидел, как по пыльной главной улице движется группа городских в своих красных мундирах.

Они шли не строем, не как солдаты, а вразвалочку, усталой, растянутой гусеницей. Их лица, заросшие щетиной, выражали одно — неизбывную скуку и желание поскорее оказаться где угодно, только не здесь.

Никакой тревоги, никакой спешки, никаких озабоченных лиц. Обычная рутина конца командировки. Они уезжали. Ничего не найдя.

Ночью я пробирался в Берлогу с легким сердцем. Воздух в лесу казался чище и свежее, будто его вымыл долгий дождь, а сквозь редкие прорехи в кронах звезды светили ярче и бесстрашнее. Даже привычный путь показался короче.

Я сконцентрировался на входе, почувствовал знакомое упругое сопротивление и протиснулся в прохладную, пахнущую сырой землей и дымком темноту. Поставил два полных горшка с едой рядом с неподвижной фигурой Звездного.

— Городские ушли, — выпалил я сразу, не дожидаясь его молчаливых вопросов. — Сегодня погрузились и уехали. Все до одного. Ни с чем. Лес обыскали вдоль и поперек, но, видимо, ничего не нашли.

Звездный, сидевший в своей каменной, медитативной позе, медленно открыл глаза. В их глубине, отражающей мерцание моей лучины, мелькнуло что-то острое, быстрое и безраздельно удовлетворенное.

— Наконец-то. Надоели, как назойливые мухи, жужжащие под ухом. Тупое, методичное топтание — худший способ что-либо найти.

Он помолчал, его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по моему лицу.

— Но мои дела от этого лучше не становятся. Мне нужен еще месяц. Как минимум. Чтобы восстановить хоть толику того, что было, чтобы привести систему в относительный порядок. И все это время тебе придется продолжать выполнять свою часть договора. Кормить, поить и обеспечивать тишину.