— Кто заплатил тебе, чтобы ты забрала меня из детдома? — перебил я, не дав договорить.

Ее глаза округлились, будто она увидела привидение. Затем губы плотно, до белизны сжались.

— Что? Что за чушь ты несешь? С луны свалился? Иди умойся, чумазый, не позорься перед соседями!

— Кто заплатил? — повторил, сделав шаг вперед.

Я не кричал, не жестикулировал, но, видимо, что-то в моей застывшей позе, во взгляде заставило ее инстинктивно отступить на полшага, споткнувшись о грядку.

— Это не твоего ума дело! — Ее голос снова сорвался, в нем появилась трещина. — Какие деньги? Марш отсюда, пока уши не надрала!

— Я никуда не уйду, — сказал я тихо. — И не отстану. Пока не узнаю. Кто заплатил.

Мы стояли друг напротив друга посреди огорода, в звенящей тишине, нарушаемой только квохтаньем кур. Она смотрела на мое избитое, измазанное кровью и пылью, но упрямое лицо, на кулаки и, должно быть, впервые за все эти годы видела не безропотного работника, не «чучело», а человека.

И этот человек был опасен. Ее сопротивление стало выдыхаться, плечи опустились, и она вдруг показалась старше и куда более усталой.

— Дурак ты, — выдохнула она с внезапной неподдельной усталостью, бросая тяпку на землю. — Ну ладно. Ладно! Сидишь тут на шее, кормим тебя, поим, а ты еще правды какой-то требуешь.

Она тяжело вздохнула, глядя куда-то поверх моей головы, на линию леса.

— Я не знаю кто. Ни имени, ни лица. Знаю только, что принес тебя в детдом, тебе год с небольшим был, какой-то старик. Оставил тебя и… сумму. Внушительную. Сказал, чтоб тебя пристроили в хорошую, спокойную семью. И половину денег той семье.

Она помолчала, собираясь с мыслями, перетирая в пальцах комок земли.

— А директор того детдома — Севе двоюродный дядя. Он и рассудил, пусть деньги эти лучше в семье останутся, чем уйдут куда на сторону. Вот и сообщил нам. Мы тебя и забрали. А на те деньги… — Она махнула рукой, указывая на крепкий дом и ухоженный участок. — Старый, развалюшный дом продали, этот купили, да лавку открыли, чтоб Севе дело было. Все. Больше я ничего не знаю. Доволен теперь? Успокоился?

Я какое-то время молча переваривал ее слова, стоя посреди огорода. Старик. Неизвестный. Деньги. Все это было туманно и ничего по-настоящему не объясняло, но давало хоть какую-то точку опоры в том болоте незнания, где я прозябал все эти годы.

— А номер детдома? — спросил, цепляясь за эту нить. — Какой был номер?

— Седьмой, — почти бездумно ответила она, все еще глядя куда-то в сторону, в прошлое. — Но его несколько лет назад снесли. Здание совсем ветхое было, крыша текла. Детдом объединили с каким-то другим, я не в курсе, с каким именно.