Червин медленно, с достоинством повернул голову ко мне, и на его жестких, тонких губах появилась слабая улыбка. Не радостная. Не дружелюбная. Победоносная и жесткая.

— Хватит, Олег. Ты сказал свое. Теперь заткнись и слушай.

Он повернулся от племянника к замершей толпе, и его единственная рука, тяжелая и костлявая, легла мне на плечо. Жест был властным, полным безраздельного собственничества. Мне он совсем не пришелся по душе, но в моменте конфликтовать с Червиным не стоило. Его пальцы впились в ткань куртки.

— Этот парень, которого ты тут поливаешь грязью и на чьи тренировки я якобы бездарно растратил общие деньги, — не «какой-то неизвестный». И деньги я вкладывал не по старческой прихоти и не от маразма. Я вкладывал их в кровь. В свою кровь. В своего сына.

Слова повисли в воздухе, а потом были сметены нарастающим, как лавина, гулом. Он поднялся не сразу. Сначала было несколько секунд ошеломленного молчания, когда люди просто переваривали услышанное. Потом его сменил ропот, быстро, за считаные секунды, переросший в гул десятков перебивающих друг друга голосов.

Я стоял неподвижно, смотря поверх голов, и слышал обрывки фраз, выкрикиваемые то тут, то там: «Сын? Какой сын?», «У Червина? Да быть не может! Он же всегда говорил…», «И где ж он его, интересно, прятал все эти годы?», «Нашел, говоришь? Очень удобно!».

Ухоженное лицо Ратникова сначала выразило немое, почти комическое недоумение. Брови взлетели вверх, рот приоткрылся. А затем его черты медленно исказились в скептической, ядовитой усмешке.

Он не говорил ничего, не спорил, не перебивал. Он давал недоверию толпы, ее естественному скепсису, работать на него, набирать силу. Его взгляд продолжал скользить по мне, будто пытаясь найти слабину.

Червин дождался, пока первый шоковый гул начал спадать, но еще не перешел в стадию осмысленного обсуждения. И снова заговорил. Голос, низкий и густой, легко перекрыл остаточный шум.

— Да, сын. О котором я не имел ни малейшего понятия до последнего времени. Восемнадцать лет назад, когда я был помоложе и погорячее, была у меня… одна женщина. Роман недолгий, но страстный. Разошлись мирно. Она уехала, не сказав ни слова о том, что беременна. Видимо, боялась, что мой образ жизни, моя «работа» погубит и ее, и ребенка. И, как показало время, была права. — Он говорил ровно, без тени пафоса или сантиментов, но с очевидным навыком подобных речей. Каждое слово было выверено, каждая пауза — рассчитана. — Ребенка после рождения она отдала в казенный приют. А сама умерла от чахотки, когда ему было года три. Но перед смертью, зная, что конец близок, написала письмо, где описала все, и просила отдать его, когда он вырастет.