Игорь смотрел на меня еще несколько долгих секунд, его лицо оставалось невыразительным. Потом он медленно, как бы нехотя, кивнул. Не согласие, а скорее констатация того, что мои слова были услышаны.

— Хорошо. Я подумаю над этим. Над всем, что ты сегодня сказал.

Его тон был абсолютно нейтральным, не обещающим ничего конкретного. Не «я сделаю», а «я подумаю». Но в контексте всего разговора, учитывая, кто он и что только что предлагал, это само по себе было больше, чем я мог ожидать.

Я кивнул в ответ — коротко, вежливо, больше не сказав ни слова. Слова были исчерпаны. Повернулся к двери, ощущая на затылке его неподвижный взгляд, дошел до массивной дубовой створки, взялся за холодную бронзовую ручку.

На мгновение задержался, ожидая оклика, нового предложения, угрозы.

Тишина.

Открыл дверь, вышел в теплый, освещенный лампами-факелами коридор и мягко закрыл ее за собой, не хлопая. Спустился в общий зал, кивнул старику-слуге, который провожал меня к Игорю, забрал и надел свой бекеш и вышел вон.

На улице было светло, часа два дня. Бледное, белесое пятно солнца висело низко над крышами, не давая тепла, — только скудный, рассеянный свет.

Уличный воздух ударил в лицо — резкий, холодный, но чистый, с кристальным запахом недавно выпавшего снега, жженого сахара с ближайшего лотка и хвои от разложенных для продажи вязанок еловых лап.

Я на секунду замер на пороге, делая глубокий, медленный вдох, стараясь физически вытолкнуть из легких и головы тяжелую атмосферу того разговора.

Слова, расчеты, скрытые угрозы и предложения — все это нужно было отложить. Отложить и запечатать в дальний угол сознания. Разобрать позже, в тишине и одиночестве, когда эмоции осядут. Не сейчас.

Я осмотрелся, впервые за долгое время просто наблюдая, а не оценивая обстановку на предмет угроз или путей отхода. Город готовился к Новому году, и делал он это иначе, совсем не так, как в деревне.

В селе это было просто, почти примитивно: на сам праздник — большое, шумное застолье для всей общины, похожее на то, что устраивали в честь прорыва Фаи.

Накануне — колядки, где молодежь и подростки бегали по дворам после заката, кричали выученные или тут же сочиненные прибаутки, стуча в ставни, выпрашивая угощение: пироги, лепешки, а если повезет — мясо или сало.

Дома изнутри не украшали — нечем и незачем. Улицы — тем более.

Меня на эти общие застолья никогда не звали. Максимум тетя Катя могла принести с общего стола пару остывших пирожков с капустой или кусок подсохшего кулича, кинув их на наш кухонный стол без единого слова, будто подавая милостыню. Праздник был где-то там, за стенами нашей избы — шумный, яркий, пахнущий медом и жареным мясом, и он всегда оставался чужим.