Я не влюбился. По крайней мере, я не чувствовал ничего из того, что знал о влюбленности из книг и рассказов старших ребят.

Это было что-то другое — легкое, теплое, почти невесомое притяжение. Ощущение, что кто-то в этом огромном, равнодушном городе видит во мне просто человека.

Не сына Червина, не перспективного бойца, не инструмент в чьей-то игре, не наследника уничтоженных кланов. Просто парня, который оказался рядом.

И из-за этой простоты, этого наивного восприятия, я с удивлением обнаружил, что уже начал мысленно отсчитывать три дня до условленной встречи. Это было глупо, несвоевременно и абсолютно нерационально.

Чтобы выгнать навязчивые, мешающие мысли, я с силой тряхнул головой и встал с кровати. Нужно было потренироваться. Занять тело и разум.

Но не позами из книжечки — их я отрабатывал утром, перед уходом на встречу с Игорем. Да и, если начну, это растянется на пару часов, а уснуть все-таки хотелось до рассвета. Нужно было что-то другое, более сложное, требующее полной концентрации.

Искра.

После того боя у обоза, после смерти Севы, я несколько раз пытался снова вызвать ее отклик, пробудить то белое пламя. Безрезультатно. Холодный сгусток в груди оставался мертвым и безответным.

Логика подсказывала: в прошлый раз она пробудилась от чистой, дикой ярости, от чувства чудовищной несправедливости и личной потери. Значит, триггером была сильная эмоция. Значит, нужно снова разозлиться, вытащить на поверхность ту самую ярость.

Я сел на край кровати, скрестил ноги, положил руки на колени, закрыл глаза. Начал последовательно, словно перебирая архив, вызывать в памяти самые болезненные, самые острые кадры.

Сева. Его молодое, испуганное лицо в последнюю секунду, а потом — разрубленная почти пополам грудь.

Волчица. Ее огромное изуродованное тело, последний взгляд, полный понимания, и тишина после ее смерти.

Звездный. Его фигура, растворяющаяся в ослепительном пламени высоко в небе, и чувство бесповоротной потери.

Я старался не просто вспомнить картинки, а вжиться в них, снова почувствовать ту же сжимающую горло ярость, леденящее, бессильное отчаяние, которые тогда переполняли меня.

Но эмоции не приходили. Картинки в голове были четкими, детальными, но плоскими, как нарисованные на стене.

Между ними и мной, между прошлым и настоящим, стояла какая-то толстая, прозрачная стена отчуждения. А за ней, стоило ослабить контроль, тут же всплывало другое — яркое и живое: смущенная улыбка Ани, ее легкий смешок, когда рассказывала про кота-вора.

Я сердито тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и стиснул зубы. Сосредоточься. Не на этом. На злости. На боли.