В гостиной он резко бросил одному из слуг:— Чай. Быстро.

Голос прозвучал так, что человек дёрнулся, будто от удара током, и метнулся прочь, едва не сбив столик. Громов усадил Анну на диван — не помог, а именно усадил, опустив на сиденье почти насильно, с такой силой, что она почувствовала, как пружины впились в спину. Он сел напротив, так близко, что между ними не оставалось ни сантиметра спасительного пространства, и этот минимум расстояния ощущался как угроза.

Он сверлил её взглядом, в котором не было ни капли тепла, только голая, обнажённая потребность узнать правду, даже если она разорвёт его изнутри. В его глазах читалась жестокость — не звериная, а холодная, расчётливая, отточенная годами власти: он был готов вытрясти из неё каждое слово, если потребуется.

— Рассказывай, — произнёс он тихо, и от этой тишины Анне стало страшнее, чем от крика: в ней чувствовалась готовность перейти к действиям, если слова не будут достаточно честными. — Про тот день. Всё. С самого начала. Почему в твоей крови оказались психотропные вещества. Зачем ты вообще села за руль.

Анна сжала пальцы так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Она смотрела не на него, а куда‑то в точку над его плечом, будто если встретится с его глазами, то просто рассыплется. И начала говорить. Голос сначала был тихим, ломающимся, но постепенно, от слова к слову, становился твёрже, будто сама правда давала ей силы.

— Я приехала на вечеринку к своему парню, — прошептала она, а потом, словно прорвало плотину, заговорила быстрее, сбивчиво, глотая воздух между фразами. — Мы познакомились на работе. Он всегда просил меня делать за него проекты… Я вроде как любила его, поэтому помогала. А в тот день я заметила неточность в документах — серьёзную, такую, что если бы начальство узнало, ему бы конец пришёл. Я привезла их с собой… Хотела просто показать, заставить его признаться, чтобы он сам всё исправил. Но мы немного поссорились. Я начала обвинять его в подставах, в краже денег в фирме. Он менялся на глазах: сначала смеялся, потом злился, потом смотрел так, будто я уже не девушка, которую он когда‑то целовал, а враг.

Она на секунду замолчала, сглотнула, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на стыд — стыд за собственную доверчивость, за то, что позволила себе верить.

— Потом мне стало плохо. Очень быстро. Как будто пол ушёл из‑под ног. Я помню, как кто‑то хохотал рядом, чьи‑то руки, запах дешёвого парфюма… Они хотели снять видео. Компрометирующее. Чтобы потом шантажировать меня, чтобы я молчала. Я поняла это в ту самую секунду, когда мир начал плыть. И я сумела сбежать. Из последних сил. Вырвалась, выскочила на улицу, прыгнула за руль. Я хотела остановиться за поворотом, честно. Хотела. Но тут на дорогу выскочила ваша сестра.