«Это никогда не кончится, — с отчаянием подумала она. — Он будет мучить меня, пока не сломает окончательно. Или пока я не умру… Он наслаждается этим. Ему нравится видеть меня слабой, испуганной, беспомощной. Он питается моим страхом, как вампир — кровью».
Она попыталась отползти подальше, но Громов резко протянул руку и сжал её плечо — не до синяков, но достаточно сильно, чтобы она почувствовала его власть. Этого прикосновения хватило, чтобы её тело сковал ужас, а дыхание перехватило.
— Не стоит бояться раньше времени, — холодно произнёс он, чуть наклонившись ближе, почти касаясь её уха. — Просто выполняй, что говорят, и, возможно, однажды я буду к тебе милосерднее. Хотя… вряд ли. Я не забываю обид. И не прощаю тех, кто причинил боль моей семье.
Он выпрямился, окинул её оценивающим взглядом — как хозяин осматривает сломавшуюся вещь, решая, стоит ли её чинить или проще выбросить.
— К завтрашнему дню будь готова, — отчеканил он. — Врач даст какие‑то рекомендации — выполни их. Мне не нужна больная помощница, но и бездельничать ты не будешь. И запомни: любое неповиновение, любая попытка сбежать или пожаловаться — и последствия будут куда хуже, чем крапива и разбитая чашка. Ты поняла меня?
Дверь захлопнулась с глухим стуком, который отозвался в душе Анны эхом безысходности. Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся слёзы — горячие, бессильные. Сил не осталось даже на страх — только пустота и понимание: она в его власти, и он не отпустит её, пока не получит то, что хочет. Или пока не уничтожит окончательно.
— Всё будет хорошо, — прошептала она себе, но голос дрожал, а слова звучали фальшиво даже для неё самой. В глубине души она знала: ничего хорошего уже не будет.
Глава 8.
Анна снова вынырнула из тяжёлой, вязкой дремоты — не столько от пробуждения, сколько от настойчивого, грызущего чувства голода, который впивался в живот острыми когтями. В первый момент она не поняла, где находится: комната была той же, но что‑то неуловимо изменилось — будто сама атмосфера стала плотнее, тяжелее, словно воздух пропитался чужим порядком и чужой волей.
Возле кровати стояли несколько брендовых пакетов — лаконичные, с узнаваемыми логотипами, будто из дорогого бутика, куда она никогда бы не зашла по своей воле. Из одного слегка выглядывала мягкая ткань футболки, из другого — край джинсов. Рядом, на тумбочке, стоял поднос с завтраком: тарелка с тостом и ломтиками сыра, чашка тёплого чая, маленькая миска с йогуртом.
Не раздумывая, Анна потянулась к еде. Руки всё ещё были туго забинтованы, движения выходили неловкими, угловатыми, будто она заново училась ими пользоваться. Но голод оказался сильнее осторожности — он заглушал даже страх. Она отломила кусочек тоста и торопливо съела, почти не чувствуя вкуса, лишь отмечая механически: тёплое, солёное, настоящее. Потом выпила чай — он был чуть сладким, тёплым, и это простое тепло на мгновение пробилось сквозь ледяную корку страха, сковывавшую её изнутри, как панцирь.