Глава 7.
Анна медленно приходила в сознание. Сквозь пелену забытья она ощутила мягкий матрас под спиной, ровный гул какого‑то прибора рядом и едва уловимый запах медикаментов — резкий, химический, вызывающий лёгкое головокружение.
Она приоткрыла глаза. Свет лампы над головой показался ослепительно ярким — она тут же сощурилась, пытаясь сфокусировать взгляд. Лучи резали глаза, заставляя слёзы скапливаться в уголках. Тело казалось чужим: тяжёлое, неповоротливое, словно налитое свинцом. В груди давило от ощущения безысходности — она снова здесь, в ловушке, и Громов всё ещё рядом.
Анна попыталась пошевелить руками — и почувствовала непривычную тяжесть и стянутость. Опустив взгляд, она увидела аккуратно забинтованные кисти, тонкие трубки капельницы, уходящие к вене на предплечье. Кожа под бинтами пульсировала тупой болью, но уже не так мучительно, как раньше. Однако облегчение не приносило радости — она знала: это лишь короткая передышка перед новым испытанием.
Рядом, в кресле у кровати, сидел пожилой мужчина в белом халате. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, на носу — очки в тонкой металлической оправе. Он держал в руках планшет, что‑то записывал, изредка поглядывая на показания приборов.
— Очнулись? — мягко спросил он, заметив, что Анна смотрит на него. — Вот и хорошо. Пульс стабилизировался, давление в норме. Руки обработали, ожоги неглубокие, заживут без следов. Главное — покой и время.
Анна хотела ответить, попросить воды, объяснить, что она не виновата в смерти Елены… Но слова застряли в горле, когда она перевела взгляд в дальний угол комнаты.
Там, в тени, почти сливаясь с темнотой, сидел Громов. Его фигура чётко выделялась на фоне тёмного кресла: прямая спина, скрещённые руки, неподвижный взгляд, устремлённый прямо на неё. Он не шевелился, не издавал ни звука — просто наблюдал. В этой неподвижности было что‑то пугающе хищное, будто он изучал её, оценивал пределы выносливости.
Сердце Анны пропустило удар. Всё, что произошло до потери сознания, нахлынуло волной: жгучая боль от крапивы, звон разбивающегося фарфора, его разъярённое лицо, крики, тряска… Перед глазами мелькали фрагменты — как кадры кошмарного фильма.
Инстинктивно она вжалась в спинку кровати, подтянув колени к груди. Пальцы, даже забинтованные, непроизвольно сжались, вызывая новую вспышку боли, но Анна этого почти не заметила. Страх затмил всё остальное, а вместе с ним пришло гнетущее чувство безысходности, тяжёлое, как могильная плита.
«Он здесь, — пронеслось в голове. — Он всё ещё здесь. И он не простил меня… Никогда не простит. Это никогда не закончится. Он будет ломать меня, пока не останется ничего — ни сил, ни воли, ни самой меня…»