Громов вошёл в просторную гостиную, залитую мягким утренним светом. Осторожно, почти трепетно, он опустил Анну на широкий бархатный диван. Поправил подушку под её головой, убрал с лица прядь волос дрожащей рукой — и сам удивился этому жесту.

Он сел рядом, на край дивана, и впервые за всё время посмотрел на Анну не как на пленницу, не как на убийцу своей сестры, а просто как на девушку — хрупкую, измученную, но по‑прежнему удивительно красивую.

Её лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли тёмные круги, на щеке виднелась ссадина. Ресницы трепетали, дыхание было прерывистым. Руки, покрасневшие и покрытые волдырями от ожогов крапивой, безжизненно лежали вдоль тела.

Максим замер, разглядывая её черты. Он вдруг заметил, какие длинные у неё ресницы, какой тонкий изгиб бровей, как изящно очерчены губы — даже сейчас, когда они были плотно сжаты от боли.

Раньше он видел в ней только виновницу смерти Елены — холодную, расчётливую, скрывшуюся с места преступления. Он строил образ жестокой, бессердечной женщины, чтобы оправдать собственную жестокость. Но сейчас перед ним лежала измученная девушка, которая едва ли могла представлять угрозу.

Он осторожно коснулся её запястья, проверяя пульс. Тот бился неровно, слабо. Громов невольно сжал пальцы чуть сильнее, словно пытаясь передать часть своей силы.

В памяти всплыли воспоминания о Елене — такой же хрупкой, с такими же тонкими запястьями. Сестра всегда была нежной, ранимой, нуждалась в защите. И вот теперь перед ним другая девушка — тоже слабая, тоже нуждающаяся в защите, — а он сделал её жизнь адом.

Громов провёл ладонью по её волосам, убирая их с лица. В груди что‑то сжалось — то ли чувство вины, то ли впервые за долгое время проснувшееся сострадание. Он никогда не позволял себе проявлять слабость, но сейчас не мог отвести взгляд от её беззащитного лица.

— Охрана! — громко позвал он, и в дверях тут же появились двое охранников. — Немедленно отправляйтесь в город. Найдите лучшего врача и привезите его сюда. И чтобы через час он был в этом доме — ясно?

Охранники замерли в недоумении — тон хозяина изменился, в нём больше не было привычной жестокости.

— Вы слышали приказ? — Громов повысил голос, но уже не кричал, как раньше. — Живо!

Он ещё раз посмотрел на Анну, на её спокойное лицо, и тихо добавил: — И… принесите лёд для её рук. Затем он отошёл к окну, глядя на сад, где ещё недавно заставлял её мучиться. В душе бушевала буря противоречивых чувств — вина, сожаление, растерянность. Впервые за долгое время он усомнился в собственной правоте.