Её дыхание участилось, грудь вздымалась неровно, а в горле встал ком. Она хотела позвать врача, попросить защиты, но боялась даже повернуть голову в его сторону — боялась привлечь внимание Громова.

Пожилой врач заметил её реакцию. Он проследил за взглядом пациентки, слегка нахмурился и тихо произнёс:

— Не волнуйтесь. Я обработал ваши ожоги, ввёл обезболивающее. Вам нужно отдохнуть.

Но Анна его почти не слышала. Её взгляд был прикован к Громову. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня: резкие скулы, плотно сжатые губы, холодный взгляд. Он не двигался, но в этой неподвижности чувствовалась скрытая угроза, словно хищник, выжидающий момент для прыжка.

«Что он задумал? — лихорадочно думала Анна. — Снова будет мучить меня? Заставит делать что‑то ещё более жестокое? Или просто будет смотреть, как я страдаю? Я никогда отсюда не выберусь… Он уничтожит меня — медленно, методично, наслаждаясь каждым моим криком, каждой слезой…»

Она сглотнула, пытаясь унять дрожь. Пальцы на забинтованных руках слегка подрагивали. Хотелось закрыть глаза, притвориться спящей, исчезнуть — лишь бы не чувствовать на себе этот тяжёлый, пронизывающий взгляд, будто он уже раздевал её не физически, а морально, обнажая каждую слабость.

Громов наконец пошевелился. Медленно, нарочито неторопливо, он поднялся с кресла и сделал шаг вперёд, выходя из тени. Свет лампы упал на его лицо, подчеркнув жёсткие линии, холодный блеск глаз. В них не было ни капли сочувствия — только расчёт и холодная, безжалостная решимость.

— Доктор, — резко бросил он, не отрывая взгляда от Анны, — оставьте нас.

Врач нахмурился, но, встретив ледяной взгляд Громова, молча поднялся и направился к двери. Перед выходом он обернулся и ободряюще кивнул Анне, но та не заметила — её глаза были прикованы к Громову, словно он гипнотизировал её одним своим присутствием.

Когда дверь за врачом закрылась, Громов подошёл к кровати. Он наклонился к Анне вплотную, так, что она почувствовала запах его одеколона — холодный, терпкий, подавляющий, как и он сам. Его губы искривила жёсткая усмешка, в которой не было ни намёка на теплоту.

— Пока ты выздоравливаешь, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом, лишённым каких‑либо эмоций, — будешь помогать мне перебирать документы и почту в кабинете. Ничего сложного, но аккуратно. А когда руки заживут… у меня будет новое поручение. О нём ты узнаешь позже.

Анна замерла. Кровь отхлынула от лица, по спине пробежал ледяной озноб. Что он заставит её делать? Что может быть хуже крапивы и разбитого сервиза? В голове роились страшные образы, один мрачнее другого: пытки, унижения, что‑то постыдное, от чего она уже никогда не сможет отмыться.