Громов слушал эти слова, и напряжение, годами стягивавшее его, будто дало первую трещину. Он не улыбнулся — он не умел улыбаться в такие моменты, но в его глазах на мгновение мелькнуло что‑то похожее на свет. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, и отошёл на шаг, давая врачам пространство, чтобы делать свою работу.
А в это время коридор жил своей, скрытой жизнью. Охранник, нёсший Анну, не свернул к гостевым комнатам, не пошёл по привычным маршрутам. Он прошёл дальше, мимо знакомых дверей, туда, где дом становился чужим, где стены были толще, а шаги звучали глуше, будто их поглощала сама тишина. Он вынес её из дома через чёрный ход, где пахло дождём и сырой землёй, где ветер швырял в лицо холодные капли, словно пытался предупредить, остановить. Там, в тени крыльца, стояли люди в масках — безликие, неподвижные, как статуи, слепленные из мрака.
Он передал Анну им, коротко, без лишних слов, и те приняли её так, будто ждали этого момента давно, будто она была не человеком, а предметом, деталью чужого плана. Никто не сказал ни слова. Только глухой стук двери, отрезавшей её от дома Громова, прозвучал как приговор, как щелчок замка на клетке, из которой уже не выбраться.
Глава 13.
Когда Анна очнулась, мир вокруг был чёрным, как выжженная земля. Сначала она почувствовала не зрение, а осязание: жёсткие верёвки врезались в запястья и лодыжки, удерживая её на твёрдом, неудобном стуле, чьи углы впивались в спину, напоминая, что она пленница. Потом пришёл запах — затхлый, сырой, с примесью пыли и старой краски, будто помещение давно не проветривали, будто здесь годами копилась чужая злоба. И только потом — свет.
Одна лампочка, голая, без плафона, горела прямо над ней, выхватывая из темноты её руки, колени, часть пола вокруг, но оставляя всё остальное в непроглядной тьме. Этот свет был не спасением, а ловушкой: он освещал только её, делая мишенью, выставляя напоказ её страх.
Анна дёрнулась, попыталась встать, но верёвки держали крепко, безжалостно, впиваясь в кожу, оставляя на ней красные полосы, которые начинали гореть, как ожоги. Паника поднималась изнутри, горькой волной подступая к горлу, мешая дышать. Она огляделась, вглядываясь в темноту, пытаясь найти хоть что‑то знакомое, хоть намёк на выход. Но тьма была плотной, будто её можно было потрогать, будто она обволакивала, душила, не давая сделать глубокий вдох.
И тут она услышала шуршание. Тихий, едва уловимый звук, какой бывает, когда кто‑то меняет позу, когда ткань касается ткани. Анна замерла, прислушиваясь, и страх превратился в ледяную иглу, вонзившуюся в грудь, сковывая движения, заставляя сердце биться так сильно, что оно, казалось, могло пробить рёбра. Она вперилась взглядом в темноту напротив, пытаясь разглядеть хоть силуэт, хоть движение.