Громов, всё ещё держа Анну на руках, на секунду замер, будто не знал, куда её деть, как совместить в одном мгновении необходимость защитить и потребность броситься к сестре. Его пальцы впивались в ткань её одежды, словно он боялся, что, отпустив, потеряет сразу обеих. Потом резко окликнул одного из охранников, стоявших у двери, словно только сейчас вспомнил, что не один в этом доме, полном теней и угроз:

— Возьми её. Отнеси… куда‑нибудь. Пусть врачи посмотрят.

Охранник шагнул вперёд, принял Анну из его рук с той механической точностью, с какой исполняют приказы, не задавая вопросов. В этом движении не было ни заботы, ни жестокости — только холодная функциональность. И Громов даже не заметил, как взгляд охранника скользнул в сторону, как в нём мелькнуло что‑то, чего не должно было быть у верного человека: короткая, едва уловимая тень удовлетворения, будто он только что провернул ход, о котором никто не должен был догадаться.

— Быстрее, — рявкнул Громов, уже не глядя на Анну, весь его мир сузился до кровати, до сестры, до той едва заметной дрожи пальцев, которая могла быть миражом, а могла быть чудом. — И позовите врачей. Сейчас же!

Охранник кивнул, развернулся и пошёл прочь, унося Анну по коридору, где свет от ламп ложился на пол жёлтыми прямоугольниками, похожими на ловушки, расставленные самой судьбой. Каждый его шаг отдавался глухим эхом, будто дом запоминал это движение, чтобы потом предъявить счёт. А Громов уже не смотрел ему вслед. Он склонился над Еленой, коснулся её запястья, будто проверяя, не исчезла ли она, не растворилась ли в воздухе, как сон. Кожа сестры была прохладной, но в ней чувствовалась жизнь — слабая, едва уловимая, но настоящая.

— Она пошевелилась, — проговорил он, и голос его звучал непривычно — не властно, а почти умоляюще, как у человека, который просит вселенную не отнимать последнее. — Она пошевелила рукой. Скажите, что это не ошибка.

Врачи, которых он только что выгнал, теперь осторожно вернулись, стараясь не шуметь, не нарушать эту хрупкую минуту. Один из них, седой, с усталыми глазами, подошёл ближе, проверил показатели, прислушался к дыханию, посмотрел на мониторы, где линии вдруг стали чуть увереннее, ровнее, будто сердце Елены решило: «Ещё не время».

— Это не ошибка, — тихо, но твёрдо произнёс он, и в его голосе звучало не просто профессиональное спокойствие, а искреннее удивление, граничащее с благоговением. — Мы давали пару процентов, что она вообще проснётся. А теперь… Теперь показатели в норме. Не идеальные, но стабильные. Это чудо. Ей нужно время, покой, наблюдение. Но она борется. И у неё есть шанс.