А потом всё вдруг изменилось.

Громов резко замолчал. Не потому, что взял себя в руки, а потому, что его ярость наткнулась на что‑то, что оказалось сильнее её. Он перестал смотреть на Анну. Его взгляд скользнул мимо неё, через комнату, к кровати, где лежала Елена. И он замер, прикованный к этому месту, как человек, который увидел призрак, в которого боялся верить.

В эту секунду в нём будто переломилось что‑то важное: жестокость, которая только что кипела в нём, столкнулась с надеждой — такой хрупкой, что от одного неверного движения она могла рассыпаться в прах.

Анна, услышав эту внезапную тишину, медленно подняла голову, убирая руки от лица. Она не сразу поняла, что изменилось, но почувствовала: воздух стал другим — не таким тяжёлым, не таким ядовитым. Он будто наполнился чем‑то новым, едва уловимым, как первый глоток кислорода после долгого удушья. Она повернула голову туда же, куда смотрел Громов.

И увидела.

Худая, почти прозрачная рука Елены чуть приподнялась над покрывалом — совсем немного, едва заметно, как будто сама тяжесть одеяла была для неё непосильной. Но этот крошечный, едва уловимый жест был громче любого крика. Он означал только одно: она очнулась.

В комнате повисла секунда, растянувшаяся в вечность. Громов стоял, не дыша, с пистолетом в опущенной руке, и смотрел на сестру так, будто боялся моргнуть и разрушить это чудо. В его глазах, ещё недавно полных ярости, теперь плескалась такая отчаянная, обнажённая надежда, что от неё становилось больно смотреть. Это был взгляд человека, который столько времени жил в темноте, что первый луч света казался ему невыносимо ярким.

Анна смотрела то на Елену, то на Громова, и мир вокруг неё начал стремительно темнеть, как будто кто‑то медленно опускал занавес. Переизбыток эмоций, напряжение, которое держало её на ногах последние часы, внезапно исчезло, оставив после себя только пустоту и свинцовую усталость, тяжёлую, как мокрый камень. Силы покинули её, колени подогнулись, и она начала падать.

Последнее, что она успела почувствовать, — это как Громов метнулся к ней, отбросив пистолет на стол с глухим стуком, который прозвучал как освобождение. Он успел подхватить её, не дав удариться об пол, и на мгновение его руки, только что сжимавшие оружие, теперь бережно, почти трепетно удерживали её, словно он вдруг осознал, что в этой комнате есть не только боль, но и необходимость кого‑то защищать.

А потом тьма окончательно сомкнулась над ней, и Анна провалилась в беспамятство, унося с собой все невысказанные слова, всю вину и страх, оставляя после себя лишь тишину, нарушаемую только мерным писком приборов — холодным, безжалостным отсчётом секунд, которые теперь несли не только угрозу, но и хрупкую надежду.