Это понимание, этот немой обмен болью разозлило Громова ещё больше. Он не хотел, чтобы она видела его уязвимость, не хотел, чтобы в её взгляде появлялось что‑то похожее на сочувствие. Сочувствие он воспринимал как слабость, а слабость сейчас была для него невыносима.
— Прочь! — рявкнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть вспыхнувшую на лице краску гнева и стыда, и ударил ногой по бортику бассейна, так что по воде пошла резкая, злая рябь. — Иди приведи костюм в порядок! И не смей больше попадаться мне на глаза, пока не сделаешь всё как надо!
Анна, дрожа то ли от холода, то ли от страха, подхватила пиджак и рубашку и бросилась в сторону дома, оставляя за собой мокрые следы на плитке. Её шаги были быстрыми, почти паническими, и каждый из них отдавался в груди Громова тяжёлым, глухим эхом.
Громов остался стоять у бассейна, глядя, как рябь на воде постепенно затихает, и чувствовал, как внутри всё сжимается от противоречивых эмоций. Он спас её, но при этом снова заставил бояться. Он хотел защитить, но сам же причинил боль. И теперь он не знал, как исправить то, что только что разрушил. А хуже всего было то, что часть его — тёмная, холодная часть — почти наслаждалась этой властью над её страхом, и от этого ему становилось по-настоящему тошно.
Глава 11.
Анна стояла посреди комнаты, сжимая в руках мокрый пиджак Громова. Пальцы дрожали так сильно, что ткань будто жила своей жизнью — скользила, морщилась, не желала подчиняться. Она всё пыталась разгладить несуществующие складки, будто от этого зависела её жизнь, будто, если пиджак станет безупречным, хоть что‑то в этом безумном мире встанет на свои места. В кармане не было ничего — ни записки, ни намёка на разгадку, только холодная пустота, которая отзывалась внутри такой же глухой болью, как эхо в заброшенном доме.
Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их — боялась, что если поднимет руку к лицу, то просто сломается, рухнет на пол и уже не встанет. Она плакала тихо, без всхлипов, так, как привыкла плакать в детстве, когда любое лишнее движение могло привлечь внимание отца. И теперь эта выученная тишина делала слёзы ещё горче, словно соль, которую нельзя смыть.
Она снова провела ладонью по лацкану, пытаясь вернуть пиджаку хотя бы тень прежнего безупречного вида, но ткань не слушалась, оставалась тяжёлой, неподатливой, как сама судьба. В голове крутились обрывки мыслей: «Сделай всё правильно. Будь незаметной. Не дай ему повода». Воздух в комнате казался густым, почти вязким, и каждый вдох давался с трудом, будто она дышала не кислородом, а страхом.