Громов смотрел, как она тонет, и на долю секунды в голове пронеслась холодная, жестокая мысль: «Если она утонет, всё закончится. Моё сердце перестанет тревожно колотиться от одного взгляда на неё. Не нужно будет ничего выяснять, никого искать, не будет этой невыносимой тяжести ответственности».

Но уже в следующее мгновение он понял, что не сможет этого допустить. Не потому, что она была ему нужна для дел, не потому, что в ней был этот редкий ум и хватка, а потому, что он просто не мог позволить ей исчезнуть вот так.

Не раздумывая, он прыгнул в бассейн прямо в костюме. Вода ударила холодом, но он не почувствовал этого. Он нырнул, нашёл её под водой, схватил за плечо железной хваткой и вытащил на поверхность. Анна была без сознания. Громов вытащил её на бортик, быстро оценил состояние и начал делать искусственное дыхание. Секунды тянулись мучительно долго, пока наконец она не закашлялась, выплёвывая воду, и не открыла глаза.

Она тут же дёрнулась в сторону, пытаясь отползти от него, вырваться из этого кошмара. Он удержал её, схватив за руки и прижав их над головой с такой силой, что на запястьях наверняка останутся следы. Он смотрел прямо в глаза, не отрываясь, и в его взгляде читалась не только боль, смешанная с отчаянием, но и жестокость — холодная, беспощадная, та, что появляется, когда человек балансирует на грани и готов сломать всё, лишь бы не сломаться самому.

— Я верил, что это не ты, — произнёс он с надрывом, почти шёпотом, в котором слышалась вся его внутренняя борьба, вся ярость, которую он пытался удержать. — Я искал хоть одну деталь, хоть одно доказательство, что тебя подставили. Но всё указывает на тебя. Всё. И это сводит меня с ума.

Он отпустил её руки, но сделал это не мягко, а резко, будто сбрасывал с себя что‑то грязное. Затем резко встал, осмотрел свой испорченный костюм — мокрый, прилипший к телу, потерявший весь свой безупречный вид, — и вдруг сорвался, позволяя ярости прорваться наружу в полной мере.

— Ты испортила мой костюм! — рявкнул он так, что даже охранник, стоявший в нескольких метрах, невольно отступил на шаг. — Теперь приведи его в должный вид!

С этими словами он начал снимать пиджак и швырнул его прямо ей, с такой силой, что ткань ударилась о её плечо. Анна пошатнулась, едва успев поймать вещь. Затем он снял рубашку и тоже кинул ей — грубо, небрежно, как бросают что‑то ненужное. Когда ткань упала ей на руки, Анна невольно уставилась на его спину — на старый, грубый шрам, пересекавший кожу. В её глазах мелькнуло понимание: перед ней стоял не просто холодный и жестокий человек, а тот, кто тоже когда‑то прошёл через боль и насилие, кто знал, каково это — быть загнанным в угол.