— Подними все камеры с той вечеринки, где мы её взяли, — сказал он жёстко, без предисловий. — Все ракурсы. Все углы. От момента, когда она вошла, до того, как её вывели. Я хочу видеть, кто к ней подходил. Кто стоял рядом. Кто мог что‑то подлить в бокал. Отдельно разбери её поведение до того, как она села за руль. Как она вообще оказалась за рулём, если была в таком состоянии, что едва держалась на ногах?

Помощник на секунду помолчал — он знал, что такие приказы Громов отдаёт редко и только тогда, когда дело касается чего‑то большего, чем бизнес или власть.

— Сделаю, — коротко ответил он. — Это займёт время, но я соберу всё.

— Не нужно времени, — процедил Громов, и в голосе его прозвучало что‑то такое, от чего даже помощник невольно выпрямился, хотя его и не было видно. — Нужно сейчас. И ещё: найди записи разговоров, если они есть. Любые упоминания. Я хочу знать, что она делала в тот вечер, прежде чем попала ко мне. И параллельно — подними материалы полицейского дела. Всё, до последней строчки. Протоколы, показания свидетелей, результаты экспертиз. Меня интересует любая несостыковка. Любая деталь, которая выглядит так, будто её вписали туда специально.

Он положил трубку и снова подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью: огни, машины, люди, спешащие по своим делам, не подозревая, что где‑то рядом разворачиваются истории, от которых стынет кровь.

«Я не дам ему тебя тронуть», — снова прозвучало в голове, уже не как воспоминание, а как обещание. Только теперь оно было обращено не к маленькой сестре, а к женщине, которая научилась выживать там, где другие ломались.

И он знал: он найдёт не только того, кто оставил шрамы на её спине. Он найдёт всю цепочку людей, которые смотрели и ничего не делали. Тех, кто ставил на бои и проигрывал, а потом срывался на тех, кто слабее. Тех, кто слышал крики за стеной и решал, что это не их дело. И тех, кто подстроил ту вечеринку, чтобы окончательно сломать её.

Потому что теперь это стало его делом. И он не остановится, пока не разберёт эту историю до последнего винтика, пока не увидит, как рассыпается эта тщательно выстроенная ложь.\

Громов не находил себе места всю ночь. Он метался по кабинету, как загнанный зверь, то подходил к окну, вглядываясь в чёрную пустоту ночного города, то резко разворачивался и шёл обратно, будто пытался убежать от собственных мыслей — а они всё кружились, цеплялись друг за друга, складываясь в картину, которую он не хотел видеть. Кофе остывал в чашке, густея и приобретая горьковатый привкус, часы отсчитывали минуты с издевательской неторопливостью, а он всё листал и перечитывал одни и те же страницы, выискивая хоть одну несостыковку, хоть намёк на то, что Анна не виновата. Но факты, словно нарочно, складывались против неё, выстраиваясь в безупречную, холодную цепь улик.