К утру он так и не сомкнул глаз. Лицо стало жёстче, черты заострились, а в глазах застыла тяжёлая, свинцовая усталость, смешанная с глухой, раскалённой яростью. Настроение было таким, что, казалось, достаточно одного косого взгляда — и он сорвётся. Он был готов крушить всё вокруг, лишь бы выплеснуть это давящее чувство бессилия, которое разъедало изнутри, как кислота.

Он велел привести Анну к себе и вышел на веранду — туда, где возле небольшого бассейна всегда царила обманчивая безмятежность. Даже сейчас, в этом состоянии, он выглядел безупречно: идеально сидящий костюм, прямая осанка, ни одной выбившейся пряди. Только глаза выдавали бурю, бушевавшую внутри, — в них плескалась тёмная, почти звериная энергия, готовая в любой момент вырваться наружу.

Анна появилась в сопровождении охранника — растрёпанная, сонная, с ещё не до конца стёртыми следами ночи на лице. Лучи первого солнца скользнули по её коротким каштановым волосам, выхватывая тёплые оттенки, и на мгновение всё вокруг будто замерло. Её взгляд горел страхом — острым, почти звериным, тем самым, который появляется, когда человек каждую секунду ждёт удара.

Громов невольно замер, залюбовавшись ею вопреки всему. В этой хрупкости, в этой напряжённой готовности в любой момент сорваться с места и бежать было что‑то невыносимо трогательное и одновременно сильное. На долю секунды ему захотелось сказать что‑нибудь хорошее, может быть, просто пожелать доброго утра, чтобы хоть немного сгладить этот колючий холод между ними. Но слова застряли в горле, словно их кто‑то сжал железной хваткой.

В этот момент завибрировал телефон. Пришла СМС от помощника: «Пока нет зацепок. Всё указывает на Анну: она сама приняла вещества, сама села за руль, сбила Елену. Свидетели твердят одно и то же».

Что‑то внутри Громова надломилось. Эта ровная, безликая фраза, эта окончательность, с которой всё было решено, ударила больнее любого крика. Он резко вскочил, стул с грохотом опрокинулся и отлетел в сторону, врезавшись в стену, и в этом звуке прозвучала вся его ярость. Он хотел накричать на Анну, выплеснуть на неё всю эту злость, всю эту несправедливость, которая душила его, заставить её кричать в ответ, оправдываться, умолять — хоть как‑то нарушить эту проклятую тишину её покорного страха.

От его резкости Анна невольно шатнулась назад, поскользнулась на влажной плитке и, не успев даже вскрикнуть, упала прямо в бассейн. Вода сомкнулась над ней, а потом она вынырнула, закашлялась, но тут же снова ушла под воду — паника сковала движения, превратив их в бесполезные, судорожные взмахи.