И вот теперь она снова сидела перед холодным, безупречным мужчиной, в комнате, где всё было под контролем, где любая эмоция считалась слабостью, а слёзы — помехой. И на полке снова стоял кубок.
Слеза сорвалась сама, без спроса, и покатилась по щеке, обжигая кожу. Анна торопливо смахнула её, но Громов всё равно заметил — не саму слезу, а движение, предательскую дрожь руки. Он чуть приподнял бровь, будто изучал странное, необъяснимое явление, которое случайно залетело в его стерильный мир.
— Что ещё? — холодно спросил он. — Если устала — это твои проблемы. Работа не ждёт.
Анна сжала зубы, вдавливая ногти в ладони, и заставила себя посмотреть ему прямо в глаза — не с вызовом, а с той самой вымученной покорностью, которая когда‑то помогла ей выжить в другом аду.
— Я в порядке, — голос прозвучал хрипло, но ровно. — Просто… на секунду закружилась голова. Сейчас продолжу.
Громов помолчал, будто взвешивая, стоит ли верить, потом коротко кивнул — не из сочувствия, а потому что ему было удобнее считать её работоспособной.
— Тогда не трать время. Оставь свои слабости для ночи. Днём у меня работают.
Анна снова склонилась над бумагами. Пальцы скользили по листам, разбирая строки, выискивая несоответствия. Но теперь в её движениях появилась новая твёрдость — не от силы, а от памяти. Она знала, каково это — быть сломленной. Знала, как больно, когда тот, кто должен защищать, становится главным источником страха. И именно поэтому она не могла позволить себе сломаться снова.
Пусть Громов думает, что она покорна. Пусть считает её просто инструментом. Но внутри, там, куда не дотягивались его ледяные взгляды, тлела та самая упрямая искра — не надежда, а упрямство, выкованное годами боли. Она выжила тогда. Выживет и сейчас.
Глава 9.
Громов покинул кабинет, хлопнув дверью с той сдержанной силой, которая не оставляла места для сомнений: спорить бесполезно, просить — унизительно. Шаги его стихли в коридоре, и тишина, которая пришла следом, была не облегчением, а новым видом давления — будто дом затаил дыхание и теперь ждал, что она сделает хоть одно неверное движение.
Анна ещё какое‑то время сидела прямо, сцепив пальцы, чтобы дрожь не выдала её. Листы перед ней расплывались, строчки сливались в сплошную серую полосу. Боль в рёбрах, старая, из прошлого, вдруг напомнила о себе тупой, настойчивой пульсацией, будто тело решило, что раз разум больше не справляется, оно само напомнит: ты ранена, тебе нельзя расслабляться.
Постепенно плечи её опустились, голова склонилась ниже, и она сама не заметила, как задремала — прямо за столом, среди кучи бумаг, с лицом, уткнувшимся в сгиб локтя, с этими короткими, неровно обрезанными прядями, которые теперь топорщились, открывая шею, делая её ещё более беззащитной.