Теперь он смотрел на её короткие, неровные пряди и чувствовал не удовлетворение от того, что стёр раздражающую деталь, а глухую, тянущую пустоту. Будто, убирая то, что его цепляло, он случайно стёр и часть её самой.
— Ты не для того здесь, чтобы спать, — процедил он, стараясь вложить в голос всю ту холодную сталь, к которой привык, которая всегда спасала его от лишних мыслей. — Время идёт.
Анна кивнула, не поднимая глаз, и снова склонилась над бумагами. Пальцы её дрожали, но она упрямо сжимала их, заставляя себя двигаться, разбирать строки, цепляться за работу, как за тонкую верёвку над пропастью.
Громов хотел сказать ещё что‑то резкое, что‑то такое, что вернуло бы всё на свои места, стёрло бы это нелепое, царапающее чувство, которое никак не хотело уходить. Но слова застряли где‑то в горле, непривычные, тяжёлые. Вместо этого он сухо кивнул на папку.
— Продолжай. Есть ещё два отчёта. И постарайся больше не засыпать. Мне не нужны ошибки из‑за твоей усталости.
Он развернулся и вышел, на этот раз не пытаясь смягчить звук двери. Пусть она слышит, как он уходит. Пусть знает, что здесь нет места слабости.
Оказавшись в коридоре, он остановился, прислонился лбом к холодной стене и сделал глубокий вдох, будто пытался выветрить из себя этот упрямый, навязчивый образ: она, спящая за столом, с лицом, прижатым к сгибу локтя, с этими нелепыми, короткими волосами. Он не должен был замечать такие детали. Не должен был помнить, как она выглядела в тот первый день. Не должен был вообще ничего помнить.
Но помнил. Каждую секунду. Каждый её вздох. Каждую тень страха в её глазах.
А в соседней комнате, едва за ним закрылась дверь, воздух будто стал гуще, тяжелее, будто сам дом впитывал его ярость и отдавал её обратно, холодными волнами. Анна осталась сидеть, сжимая пальцы так сильно, что костяшки побелели. Она не понимала, что только что произошло, но чувствовала: что‑то изменилось. Не в кабинете, не в бумагах — в нём. И эта перемена пугала её почти так же сильно, как его прежняя холодность. Потому что неизвестность всегда страшнее знакомого зла.
И будто в подтверждение этой мысли, из коридора донёсся резкий, сухой звук — Громов с силой ударил кулаком по стене. Не для того, чтобы что‑то сломать, а чтобы почувствовать боль, чтобы она вернула его к реальности, где чувства были не роскошью, а помехой. Где слабость каралась мгновенно и безжалостно. Где он сам был главным судьёй и палачом.
Этот удар отозвался в груди Анны глухим эхом, будто ударили не по штукатурке, а по её собственным рёбрам. Она вздрогнула, невольно втянула голову в плечи, как делала когда‑то в детстве, когда отец только начинал повышать голос. И тут же одернула себя: нельзя. Нельзя снова становиться той девочкой, которая ждёт удара. Здесь удары были другими — не кулаками, а словами, приказами, ледяным молчанием, которое замораживало кровь быстрее любого мороза.