Двери распахнулись, и Анна увидела Громова. Он сидел во главе длинного стола, в тяжёлом резном кресле, и доедал стейк. На тарелке оставалось ещё немного — кусок мяса, несколько ломтиков запечённого картофеля, тёмный соус, густой, как кровь. Он не смотрел на неё, пока она не вошла. Лишь чуть приподнял бровь, когда дверь закрылась за её спиной, и только тогда медленно поднял глаза.

И в этот момент живот Анны снова предательски заурчал. Громко. Неуместно. Почти вызывающе в этой тяжёлой, отполированной тишине, где, казалось, даже воздух был слишком дорогим, чтобы его сотрясали лишние звуки.

Громов замер с вилкой в руке. Секунду он смотрел на неё так, будто пытался понять, не ослышался ли. Потом уголки его губ чуть дрогнули — не в улыбке, а в той самой жёсткой усмешке, которая ничего не обещала, кроме неприятностей. Не говоря ни слова, он пододвинул к краю стола свою тарелку с остатками ужина — словно бросал кость собаке, проверяя, насколько низко она готова пасть.

Анна смотрела на эту тарелку, и в груди поднималась волна такой острой, жгучей горечи, что на мгновение она перестала чувствовать голод. Осталась только пустота и злость — не на него, а на себя, за то, что вообще позволила себе надеяться хоть на каплю нормального отношения. За то, что её тело так глупо, так бесстыдно выдало её слабость.

Она помолчала. Всего несколько секунд, но в эти секунды в ней что-то щёлкнуло, сломалось и тут же срослось заново — только жёстче, острее. Потом она шагнула вперёд, взяла тарелку — медленно, чтобы он видел каждое её движение, — и, не отводя взгляда, перевернула её.

Остатки стейка, картофель, соус — всё это с глухим шлёпком упало на пол. Тёмные капли соуса расползлись по паркету, как маленькие кляксы, и на секунду в комнате стало так тихо, что можно было услышать, как остывает еда.

Громов не шевельнулся. Только глаза его потемнели, став почти чёрными, и в них вспыхнуло то самое ледяное пламя, которое Анна уже видела раньше — то, что предвещало бурю. Он медленно отложил вилку, отодвинул стул — не резко, а с той пугающей размеренностью, которая всегда была страшнее крика. Потом встал.

В два шага он оказался рядом. Слишком быстро, чтобы успеть отступить. Слишком близко, чтобы надеяться, что обойдётся.

Он схватил её за плечи, пальцы впились в кожу с такой силой, что она почувствовала, как под ними проступают синяки. И прежде чем она успела хоть что-то понять, он резко развернул её и швырнул животом на стол — так, что воздух вышибло из лёгких, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Он заломил ей руки за спину, прижимая их одним жёстким движением, и нагнулся к самому её уху, так, что она чувствовала его дыхание — холодное, ровное, пугающе спокойное на фоне её собственного, рваного, задыхающегося.