— Если я захочу, — прошептал он, и каждое слово падало, как камень, — ты будешь есть с пола. Всё, что я тебе дам. И благодарить за это. Ты поняла?

Анна стиснула зубы, чтобы не закричать, не всхлипнуть, не выдать, как больно, как страшно, как всё внутри сжимается в тугой, дрожащий комок. Она кивнула, потому что это было проще, чем спорить, проще, чем сопротивляться, когда он был таким — безжалостным, всесильным, чужим.

Он уже собирался оттолкнуть её, швырнуть на пол, заставить встать на колени и сделать то, что приказал. Уже напряглись мышцы, уже рука чуть ослабила хватку, готовясь к следующему движению. Но в этот момент он опустил взгляд.

Сначала на её руки — на побелевшие костяшки, на вены, вздувшиеся от напряжения. Потом ниже.

Футболка, которую ей выдали вместо её собственной, измятой и грязной, была ей велика. И сейчас, когда он заломил ей руки, ткань задралась, обнажив поясницу, а потом и всю спину — ту самую спину, которую она всегда старалась прятать, закрывать, делать невидимой.

И Громов увидел шрамы.

Их было много. Тонкие и широкие, старые и свежие, пересекающиеся, будто кто-то намеренно выводил на её коже уродливый, жестокий узор. Некоторые были белёсыми, давно затянувшимися, другие — розовыми, ещё не до конца зажившими, с тонкой, неровной каймой, которая выдавала их недавнее происхождение. Они покрывали всю спину, спускаясь к пояснице, расползаясь по бокам, и выглядели так, будто жизнь раз за разом пыталась стереть её, но она упрямо не стиралась.

На секунду весь его гнев, вся эта ледяная ярость, которая держала его на ногах, будто вытекла из него, оставив только пустоту. Он резко отпустил её руки, будто обжёгся, и отступил на шаг, так резко, что едва не споткнулся о собственный стул.

Анна тут же скатилась со стола, подтянула футболку, прикрывая спину, и сжалась, ожидая нового удара, нового крика, чего угодно. Но Громов не кричал. Он просто стоял и смотрел — не на неё, а на эти шрамы, которых не мог не видеть, и в его взгляде не было ни злости, ни презрения, ни даже обычного холодного интереса. Там было что-то другое. Что-то, чего она никогда не видела в его глазах.

Шок. И за ним — то, что он никогда бы не назвал вслух: боль. Чужую боль, которая вдруг стала слишком реальной, слишком тяжёлой, чтобы её можно было просто игнорировать.

Внутри у него всё перевернулось. Не от жалости — он не умел жалеть. От осознания, от тяжести, от понимания того, сколько раз её ломали, и как она всё ещё стояла на ногах. Как она вообще могла дышать после такого.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь вернуть себе ту самую холодную ясность, к которой привык. Но она не возвращалась. Вместо неё в груди разрасталась тяжесть, давящая, неудобная, чужая.