Отец не кричал без причины. Он говорил тихо — и от этого становилось страшнее. Тихий голос означал, что наказание уже продумано, выверено, рассчитано до секунды. А потом тишина сменялась звуком удара, и мир сужался до одной точки боли — острой, ослепляющей, выжигающей из головы все мысли, кроме одной: «Только бы не Елена».
А рядом была Елена. Маленькая, хрупкая, с глазами, в которых застыл вечный испуг. Она не умела прятаться так, как он. Не умела становиться невидимой. Каждый раз, когда отец заходил в комнату, она вздрагивала всем телом, будто уже чувствовала боль, ещё до того, как она приходила. Её дыхание становилось таким тихим, будто она пыталась убедить себя, что её здесь нет.
И Громов закрывал её собой. Не из героизма — из необходимости. Если боль должна была кого‑то найти, пусть лучше найдёт его. Пусть оставит на нём ещё один шрам, лишь бы не трогал её. Он учился принимать удары так, чтобы они не ломали его сразу, чтобы он мог встать и снова встать между ней и этой тьмой. Он запоминал, под каким углом падает свет, когда отец злится, как меняется его дыхание, как напрягаются плечи — чтобы успеть среагировать раньше, чем начнётся. Он превратил свою память в ловушку, в сеть, которая ловила малейшие признаки надвигающейся бури, и каждое такое знание стоило ему кусочка детства.
Однажды отец ударил его ремнём так, что на спине лопнула кожа. Громов не закричал. Он только стиснул зубы до хруста, до белой вспышки перед глазами, и прикрыл Елену, которая вжалась в угол, закрыв лицо руками. «Не смотри, — шептал он одними губами, не поворачиваясь к ней. — Не смотри». Он шептал это не потому, что хотел её успокоить, а потому, что если она увидит, если запомнит этот момент, он сломается окончательно. Ему нужно было быть для неё стеной, даже если эта стена трещала по швам.
С тех пор он возненавидел шрамы. Не свои — любые. Они были не просто отметинами на коже. Они были свидетельством того, что кто‑то имел власть причинять боль. Что кто‑то решал, кому страдать, а кому оставаться целым. В его сознании шрам был приговором, клеймом, которое говорило: «Ты был слаб. Ты не смог защититься». И он поклялся себе, что больше никогда не будет тем, на чью кожу кто‑то поставит такое клеймо.
Он вырос, выстроил вокруг себя стены из денег, власти, страха, который внушал другим. Он сделал себя тем, перед кем все замирают. Тем, кто сам решает, кому и когда будет больно. Он думал, что так навсегда закроет ту дверь в прошлое, где он был мальчиком, который закрывал собой сестру.
Но сейчас, увидев шрамы на спине Анны, он вдруг понял: он не закрыл эту дверь. Он просто повесил на неё тяжёлый замок и делал вид, что её нет. А теперь этот замок сорвало одним резким движением чужого прошлого, которое оказалось слишком похожим на его собственное.