Дверь распахнулась с таким грохотом, что Анна вздрогнула всем телом, а пиджак выскользнул из пальцев и упал к её ногам, как поверженный флаг. Громов влетел в комнату, словно буря, которую невозможно удержать. Его взгляд был ледяным, движения — резкими, хищными, отточенными до жестокости. Он одним шагом преодолел расстояние между ними, рывком выдернул из её рук пиджак и рубашку, скомкал их, будто это были не вещи, а доказательства её вины, её никчёмности, её слабости.

Он замер, стоя к ней спиной, тяжело дыша, и на секунду в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как капли воды падают с её мокрых волос на пол — тук, тук, тук… Каждый звук отдавался в груди, как удар молотка по натянутой струне.

— Почему ты не умеешь плавать? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, почти спокойно, и от этого спокойствия Анне стало ещё страшнее, чем от крика: в нём была не мягкость, а холодная, выверенная жестокость человека, который привык, что каждое его слово — приговор.

Она сглотнула, чувствуя, как ком в горле царапает изнутри, обжигает, и прошептала, едва разжимая губы:

— Никто не учил…

Эти слова ударили его сильнее любого признания. В них была вся её жизнь — никому не нужная, никем не оберегаемая, сломленная ещё до того, как она успела по-настоящему начаться. Ярость вспыхнула в нём, острая, ядовитая, разъедающая изнутри, как кислота. Он резко развернулся, впечатывая в неё свой взгляд, как удар, и в этом взгляде не было ни капли жалости — только голая, безжалостная правда: он хотел причинить ей боль, хотел, чтобы она почувствовала хоть каплю того, что чувствовал он.

— Никто не учил?! — рявкнул он, и голос его раскатился по комнате, заставляя дрожать стёкла, вибрировать воздух, сжиматься всё внутри. — Тебя били, морили голодом, заставляли выживать, как бродячую собаку, а никто даже не подумал, что ты можешь однажды упасть в воду и не выплыть?!

Анна отшатнулась, вжимаясь в стену, будто хотела раствориться в ней, стать невидимой, исчезнуть. Её глаза расширились от страха, зрачки стали огромными, поглощая радужку, и в них мелькнул тот самый детский, беспомощный ужас, который появляется, когда ты снова и снова оказываешься один на один с чем‑то огромным и безжалостным. По щеке скатилась ещё одна слеза — не от боли, а от того, насколько точно он попал в самую незаживающую рану: да, её никто не учил ни плавать, ни доверять, ни просто быть в безопасности.

Громов шагнул к ней, сокращая расстояние до считанных сантиметров, и в этот момент внутри него бушевала настоящая буря. Одна часть его кричала: «Она сбила Елену! Она виновата! Пусть ей будет больно, пусть почувствует хоть каплю того, что чувствую я!» Другая часть, тихая, почти заглушённая яростью, шептала: «Не тронь её. Она и так слишком много пережила. Ты и так уже делаешь ей больно каждым своим словом».