С этими словами он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены дрогнули, а по полу пробежала мелкая дрожь, словно дом тоже содрогнулся от этой вспышки ярости.

Анна осталась стоять посреди комнаты, прижимая дрожащую руку к губам, на которых ещё чувствовался его жёсткий поцелуй — горький, как пепел. В груди всё сжималось от страха и чего‑то ещё, чего она не могла назвать, чего боялась даже подумать. Она смотрела на дверь, будто та могла снова распахнуться и выпустить из себя этот ураган, который только что пронёсся по её жизни.

А за дверью Громов прислонился спиной к стене, закрыл глаза и стиснул кулаки до хруста, до белых костяшек, до того, что ногти впивались в кожу, оставляя полумесяцы. Он пытался унять бурю, которая рвала его изнутри, но она только набирала силу.

«Я не должен этого чувствовать, — повторял он про себя, как заклинание, как молитву, как проклятие. — Она виновата. Она сломала всё. Но почему тогда мне кажется, что без неё всё сломается окончательно?»

В этом внутреннем споре не было победителя. Только боль. Только бесконечное, изматывающее противоречие, которое грозило разорвать его на части.

Анна привела костюм в порядок: высушила, выгладила, убрала каждую едва заметную морщинку — так, чтобы даже самый придирчивый взгляд не нашёл изъяна. Движения были механическими, будто она действовала не сама, а по чьей‑то чужой воле, словно её руки жили отдельно от разума. Пальцы всё ещё подрагивали, а в голове звенело от напряжения, будто внутри неё бился набат, не давая ни секунды покоя. Но она заставляла себя быть собранной — ведь малейшая ошибка здесь стоила слишком дорого.

Потом переоделась в сухую одежду — простую, неприметную, словно хотела снова стать невидимкой, раствориться в тенях этого дома, где каждый угол будто шептал об опасности.

Когда всё было готово, она тихо вышла в коридор. Дом Громова жил своей, особой жизнью: здесь не было суеты, но и тишины настоящей тоже не было — в каждом углу чувствовалось напряжение, густое и тяжёлое, как предгрозовой воздух. Казалось, стены хранили невысказанные угрозы, впитали в себя шёпот приказов, скрип затворов, тяжесть чужих решений. Анна шла, стараясь ступать бесшумно, и прислушивалась к каждому звуку: к отдалённому гулу голосов, к скрипу паркета, к собственному прерывистому дыханию, которое звучало в ушах слишком громко, почти предательски.

Она нашла комнату Громова почти случайно — та пряталась в дальнем крыле, за тяжёлой дверью, которую не сразу заметишь, будто её специально скрывали от чужих глаз. Анна тихо постучала, но ответа не последовало. Она помедлила секунду, будто давая себе шанс передумать, а потом всё же повернула ручку и вошла.