Он видел, как она дрожит, как в её глазах мелькает этот детский ужас, и это разрывало его изнутри, рвало на части, как шторм рвёт тонкую ткань. Он хотел наказать её за то, что она сделала, и одновременно хотел спрятать её от всего мира, чтобы никто больше не посмел причинить ей боль. Противоречия разрывали его, и в какой‑то момент он перестал бороться с собой — или, наоборот, решил, что борьба бесполезна.

Резко, грубо, не давая ей ни секунды на сопротивление, он схватил её за талию, притянул к себе, а второй рукой обхватил шею — не сдавливая, но удерживая так, чтобы она не смогла отвернуться, чтобы не смогла спрятаться. И в следующее мгновение его губы накрыли её рот — жёстко, безжалостно, как будто этим поцелуем он хотел стереть всё: её страх, свою ярость, ту пропасть между ними, которая становилась всё глубже с каждой секундой.

Это был не поцелуй нежности. Это был поцелуй‑обвинение, поцелуй‑крик, поцелуй человека, который сам не понимал, чего хочет больше — наказать или защитить. В нём была вся его боль, вся его беспомощность, всё то, что он не мог выразить словами.

Когда он наконец отстранился, его дыхание было тяжёлым, рваным, а в глазах читалась такая мука, что Анне на мгновение показалось, что он сейчас ударит её — или упадёт на колени. Между ними повисло напряжение, густое, почти осязаемое, как электрический разряд перед грозой.

— Ты сломала мою жизнь, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово было как осколок льда, острый и холодный. — Ты сбила мою сестру. И я должен тебя ненавидеть. Должен хотеть, чтобы тебе было больно. Но вместо этого…

Он замолчал, будто сам испугался того, что чуть не сорвалось с языка. Вместо этого он понял одну вещь, от которой ему стало по‑настоящему страшно: он влюбился в свою пленницу. В женщину, которая стояла перед ним, дрожащая, с мокрыми волосами и глазами, полными ужаса. В ту, которую должен был презирать, но которую теперь хотел защищать любой ценой. Эта мысль ударила его сильнее любого удара, пронзила насквозь, лишила воздуха.

Эта мысль была предательством — предательством памяти Елены, предательством его принципов, предательством самого себя. И от этого он разозлился ещё больше — на себя, на неё, на весь этот проклятый мир.

Он резко отпустил её, отступил на шаг, будто обжёгся, и, не глядя на неё, бросил скомканные вещи на стул с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло.

— Приведи костюм в порядок, — произнёс он холодно, почти безразлично, хотя внутри у него всё кричало, разрывалось, билось о рёбра, как пойманная птица. — И чтобы через час он был сухим, выглаженным и висел в моём шкафу. Если не успеешь — будешь отвечать.