— Ты не хочешь слышать правду, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни вызова, ни злорадства, только горькая, выжженная изнутри честность. — Тебя окончательно выводит из себя тот факт, что она действительно могла специально выйти на дорогу. И я просто не могла увернуться, не сбив её. Ни влево, ни вправо — там были столбы, ограждения, всё сжималось в одну проклятую линию, где был только выбор: либо она, либо я. И я не выбирала. Просто мир выбрал за меня.

Громов побледнел так резко, будто из него выкачали всю кровь, оставив лишь холодную, твёрдую оболочку. Его зрачки расширились, поглощая радужку, и в них вспыхнуло что‑то дикое, первобытное — смесь боли и ярости, которую больше невозможно было сдерживать. Он дёрнулся, как от удара, и в одно мгновение выхватил тот самый пистолет, из которого застрелил охранника. Металл блеснул в тусклом свете, холодный, безжалостный, окончательный, будто сам этот предмет был воплощением его отчаяния.

Он нацелил ствол прямо Анне в грудь, но смотрел не на неё — он смотрел ей в глаза, будто пытался там найти хоть крупицу лжи, за которую можно было бы уцепиться, чтобы не верить в то, что она сказала. В этом взгляде читалась не просто жестокость, а мучительная попытка удержать реальность, которая рушилась у него на глазах.

— Не смей, — процедил он, и голос его звучал не как человеческий, а как скрежет металла по стеклу, надтреснутый, рвущийся от напряжения. — Не смей отнимать у неё право на жизнь. Моя сестра не хотела смерти. Это ты во всём виновата! Ты была за рулём! Ты могла что‑то сделать! Могла!

Он кричал, и крик этот рвал комнату на части, заставлял вибрировать стены, дрожать стекло в рамах, обнажая всю глубину его внутренней агонии. В этот момент он не был ни властным хозяином дома, ни расчётливым человеком, привыкшим держать всё под контролем, — он был просто братом, который отчаянно цеплялся за иллюзию, что всё ещё можно исправить.

А потом, когда слов уже не хватило, когда голос сорвался на хрип, он резко отвёл руку и выстрелил в стену.

Грохот ударил по ушам, как физическая пощёчина, и на мгновение мир будто раскололся надвое. Пуля вошла в штукатурку, выбив облако пыли и крошечные осколки, которые медленно кружились в воздухе, словно застывшие частицы этого кошмара. Эхо выстрела ещё долго металось по комнате, не находя выхода, и каждый его отзвук впивался в сознание, как гвоздь.

Анна вздрогнула всем телом, инстинктивно вскинула руки, закрывая голову, будто это могло защитить от того, что уже случилось, от того, что ещё могло случиться. Она сжалась, втянула голову в плечи, и на секунду весь мир сузился до этого резкого звука и запаха пороха — горького, едкого, въедающегося в кожу, оседающего в горле, заставляя задыхаться. Её пальцы впивались в собственные плечи, ногти оставляли полумесяцы на коже, но она даже не чувствовала этой боли — она была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.