Игорь резко подался вперёд, схватил её за подбородок, жёстко, больно, так, что зубы клацнули, а по коже побежали мурашки ужаса. Его пальцы впивались в её лицо, как когти, и в этот момент вся его показная расслабленность исчезла, обнажив чистую, неприкрытую ярость.

— Документы, которые ты заметила, с левыми цифрами, — прошипел он, и его голос больше не был ровным: он срывался, дрожал от злости, потому что она действительно разрушила его план, и он не мог этого простить. — Они подставные. Ты просто не вовремя влезла. Не вовремя! Ты должна была сидеть тихо, как хорошая девочка, а не разнюхивать, не совать нос туда, куда не просят!

Он встряхнул её, несильно, но достаточно, чтобы голова мотнулась, а в глазах потемнело от страха и боли.

— Лучше бы ты ходила за мной по пятам, как влюблённая дурочка, и ничего не разнюхивала. Ничего бы с тобой не случилось. А теперь из‑за тебя всё летит к чертям!

Анна рванулась, вырвала подбородок из его хватки, чувствуя, как кожа горит там, где он её касался. Она смотрела на него с такой ненавистью, что даже в этой темноте, наверное, можно было увидеть, как из её взгляда сыплются искры.

— Компания в которой мы работали как то связана с Громовым?

Игорь отступил на шаг, снова взял сигарету, затянулся, выпустил дым, и на секунду в этом движении было что‑то почти нормальное, будто они просто стояли и болтали. Но потом он рассмеялся — коротко, горько, без капли веселья.

— Если бы ты не сбила Елену в тот день, она бы подписала акт о передаче доли в компании Громова на меня. У неё были полномочия, она была его доверенным лицом. А этими подставными счетами, которые ты заметила, — он почти выплюнул эти слова, как что‑то мерзкое, — я бы добил Громова. Довёл бы его до банкротства, до суда, до полного краха. Всё было продумано до мелочей. А ты… ты просто взяла и разрушила всё одним движением руля. Одним проклятым движением!

Он замолчал, тяжело дыша, и в этой тишине Анна услышала, как дрожит его голос — не от страха, а от бессильной ярости человека, который столько времени строил планы, а теперь видит, как они рассыпаются в прах.

* * *

Громов всё ещё стоял у кровати Елены, не в силах отвести взгляд от её чуть приподнятой руки — этого крошечного, почти невесомого движения, в котором умещалась вся надежда его изломанной жизни. Он дышал редко и глубоко, будто боялся спугнуть момент, словно сам воздух в комнате стал хрупким, как тонкое стекло. Пальцы его подрагивали, а в груди разрасталось чувство, которому он не хотел давать имени: слишком оно было светлым, слишком не вписывалось в ту тьму, что годами обволакивала его сердце.