— Ты знаешь, почему ты здесь, — произнёс Громов, не оборачиваясь. Голос его звучал спокойно, и от этого спокойствия становилось страшнее, чем от крика. — Анну выкрали. Прямо из‑под носа. Из моего дома. Из‑под твоей смены.

Охранник сглотнул, и звук этот прозвучал в тишине оглушительно, как удар хлыста.

— Я… я не знаю… Я был на посту… Потом услышал шум…

Громов резко развернулся. Его движение было стремительным, хищным, почти нечеловеческим в своей скорости. Он оказался перед охранником так быстро, что тот отшатнулся, ударившись спиной о стену, и на мгновение застыл, прижатый не столько физической силой, сколько тяжестью этого взгляда — взгляда человека, для которого сейчас не существовало ни жалости, ни сомнений.

— Не лги мне, — процедил Громов, и в его голосе уже не было спокойствия — только сталь, острая и беспощадная, готовая резать не только слова, но и плоть. — Ты знаешь. Ты всё знаешь. Кто её забрал?

Охранник замотал головой, но в глазах мелькнуло что‑то — капля вины, капля страха, которая выдала его раньше слов, как капля крови выдаёт рану.

— Молчишь? — Громов шагнул ближе, так близко, что охранник почувствовал запах его одеколона, смешанный с запахом пороха и ярости, и этот запах въедался в лёгкие, мешая дышать. — Хорошо. Молчи. Я умею ждать. Но я умею и делать так, чтобы заговорили.

Он отошёл к столу, открыл ящик и достал нож — простой, рабочий, с тяжёлой рукоятью и идеально заточенным лезвием. Металл тускло блеснул в свете лампы, и этот блеск был холодным, бездушным, как сама смерть.

Охранник побледнел, его губы задрожали, а в глазах отразился такой ужас, будто он уже видел, как это лезвие входит в его плоть.

— Нет… пожалуйста…

— Пожалуйста, — повторил Громов, словно пробуя слово на вкус, и оно ему не понравилось, как горький яд. — Ты говоришь «пожалуйста», когда мою гостью... женщину... украли из моего дома?

Он схватил охранника за руку, резко, безжалостно, так, что кости хрустнули под его пальцами, и прежде чем тот успел понять, что происходит, одним движением отрезал ему мизинец.

Крик разорвал тишину, отразился от стен, впился в уши, как тысяча иголок. Кровь хлынула, заливая стол, капая на пол, собираясь в тёмные лужицы, которые медленно расползались, как символы его собственной жестокости. Охранник обмяк, его глаза закатились, но Громов не дал ему потерять сознание. Он встряхнул его, как тряпичную куклу, и прижал лезвие к следующему пальцу, чувствуя, как металл чуть дрожит в его руке — не от слабости, а от напряжения всей той ярости, что копилась в нём годами.