— Найди Игоря, — проговорил он, не оборачиваясь, голос его звучал глухо, будто доносился из‑под воды, из какой‑то другой реальности. — Живым или мёртвым. И найди Анну. Любой ценой.

Он повернулся, и в его глазах не было ничего, кроме холодной, беспощадной решимости, в которой не осталось места ни для жалости, ни для сомнений.

— А этого, — он кивнул на охранника, который съёжился в углу, прижимая к груди искалеченную руку, будто пытаясь удержать в ней ускользающую жизнь, — заприте. Пусть живёт. Пусть помнит. Пусть каждый день смотрит на то, что осталось от его руки, и знает: это я ещё был милосерден.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, но этот звук прозвучал громче любого выстрела, как печать, поставленная на новой главе его жизни. Громов шёл по коридору, и с каждым шагом в нём крепла одна мысль: он найдёт Анну. Он вернёт её. И тогда он скажет ей то, что никогда не говорил никому: он был неправ. Он причинил ей боль. И он сделает всё, чтобы это исправить — даже если для этого придётся сжечь весь мир дотла, превратить его в пепел и развеять по ветру, лишь бы она снова оказалась рядом, живая и целая.

Громов шёл по коридору, и с каждым шагом в нём крепла не просто решимость — в нём нарастала ледяная, выверенная ярость. Она уже не жгла, как раньше, не заставляла терять контроль: теперь она стала инструментом, холодным и точным, как лезвие, которым он только что пугал охранника. В голове стучала одна мысль: «Я найду её. Я всё исправлю».

Люди Громова сработали быстро — слишком быстро для обычного розыска, но для его империи это была норма. Через полтора часа на стол перед ним легла короткая сводка: Игорь снял загородный дом под чужим именем, оплатил наличными, въехал ночью, с ним двое бойцов, связи почти не использует. Адрес был отмечен на карте красной точкой — как капля крови.

Громов не стал собирать отряд. Взял только двоих — самых молчаливых, самых надёжных, тех, кто не задаёт вопросов и не теряет времени на лишние движения. Он даже не надел бронежилет: ему казалось, что любая защита сейчас — это признание слабости, а слабость он себе позволить не мог.

Машина летела по трассе, разрезая темноту фарами, словно пытаясь догнать ускользающие секунды. В салоне стояла тишина, нарушаемая только ровным голосом навигатора. Громов смотрел вперёд, не моргая, и перед глазами у него вставали не улицы и повороты, а собственные слова, брошенные Анне в лицо. «Это ты во всём виновата… Ты могла что‑то сделать…» Каждое из них теперь отзывалось внутри как удар. Он был слеп. Он хотел верить в её вину, потому что так было проще: проще злиться, проще держать дистанцию, проще не видеть, что кто‑то целенаправленно бьёт по самому больному.