Но когда она вышла, завернувшись в полотенце, реальность вернулась мгновенно, обрушившись на неё всей своей тяжестью. Волосы, длинные и густые, намокли и теперь тяжёлыми прядями липли к плечам и спине, холодными змейками обвивали шею. Анна провела по ним забинтованной рукой — бесполезно. Ей нужно было как‑то собрать их, чтобы не мешали, не липли к лицу, не закрывали обзор, будто даже волосы стали её врагом. Она огляделась в поисках расчёски, резинки, хоть чего‑то, но тумбочка и полки были пусты — идеально, пугающе пусты, как и вся эта комната.
«Где же она?» — пронеслось в голове. Резинка, которую она носила почти не снимая, пропала. Наверное, слетела где‑то во время работы в саду, затерялась среди крапивы и сухой травы, смешалась с землёй и пылью. Теперь волосы, высохнув, превратятся в пушистую копну, которую невозможно будет укротить, и она будет выглядеть ещё более нелепой, ещё более беспомощной. Эта маленькая, бытовая проблема вдруг показалась невыносимо тяжёлой — как будто отсутствие резинки было ещё одним напоминанием о том, что она здесь лишняя, что у неё нет ничего своего, даже такой мелочи, которая делает человека чуть менее уязвимым.
Анна ходила по комнате, оглядывая каждый угол, каждую щель, будто резинка могла вдруг появиться из ниоткуда, будто чудо могло случиться в этом доме, где чудеса были под запретом. Она пыталась собрать волосы руками, закрутить их в узел, но пальцы скользили по мокрым прядям, а бинты мешали, стягивали, не давали сделать даже это простое движение. В груди поднималась глухая, нервная паника — не из‑за волос, а из‑за того, что даже в такой мелочи она не могла ничего контролировать, не могла ничего сделать правильно, не могла быть достаточно хорошей, чтобы её просто оставили в покое.
Слезы подступали к глазам, горячие и злые, но она сжала зубы, не позволяя им пролиться. Плакать было нельзя — слёзы означали слабость, а слабость здесь была опаснее любой боли.
И в этот момент, когда она стояла посреди комнаты, беспомощно сжимая мокрые пряди, дверь резко распахнулась.
— Пошли, — коротко бросил охранник, даже не глядя на неё. — Хозяин ждёт.
Анна хотела сказать, что ей нужно ещё пару минут, что волосы мешают, что она не готова… Но встретила его пустой, ничего не выражающий взгляд — и слова застряли в горле, словно их придавило тяжёлой плитой. Она молча кивнула и вышла в коридор, чувствуя, как холод пробирается под тонкую ткань новой футболки, будто даже воздух здесь был специально охлаждён, чтобы напоминать: она нежеланная гостья.
Они шли по широкой лестнице вниз, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом тревоги, будто дом сам выстукивал ритм её страха. Волосы по-прежнему падали на лицо тяжёлыми, уже подсыхающими прядями, и Анне приходилось то и дело отводить их дрожащей рукой — но это помогало лишь на секунду. Они тут же снова сползали на глаза, цеплялись за ресницы, лезли в рот, мешая дышать. Она чувствовала себя нелепой, растрёпанной, уязвимой — особенно перед тем, кто привык видеть во всём безупречный порядок. В этом доме даже воздух, казалось, должен был лежать ровно, по линеечке.