Около часа они сидели в тяжёлом, давящем молчании. Только шуршание бумаг, тихий стук ручки Громова по столу да её судорожные движения, когда волосы снова падали на глаза. С каждой минутой они высыхали, распушаясь всё сильнее, превращаясь в непокорную копну, похожую на одуванчик после ветра — лёгкую, но невыносимо мешающую. Они лезли в глаза, щекотали нос, застревали между губами, когда она пыталась тихо вздохнуть. Анна постоянно одёргивала их, закидывала за спину, пыталась прижать к шее — но пряди тут же вырывались на свободу, будто издеваясь над её попытками сохранить хоть каплю достоинства.

Каждое движение отзывалось в ней стыдом и раздражением — стыдом за свою неряшливость перед его безупречностью, раздражением от собственной беспомощности. Она старалась не смотреть на Громова, но краем глаза ловила его короткие, резкие взгляды — в них не было сочувствия, только нарастающее недовольство, как у человека, которого раздражает тиканье сломанных часов.

И в какой-то момент тишина взорвалась.

Громов резко встал из-за стола — стул едва не опрокинулся, звонко царапнув паркет. Анна вздрогнула всем телом, вжалась в спинку своего стула, чувствуя, как сердце подпрыгивает к горлу и застревает там, мешая дышать.

Он медленно, нарочито неторопливо открыл ящик стола, достал оттуда ножницы — стальные, острые, зловеще поблёскивающие в тусклом свете. Затем так же медленно подошёл к Анне и положил их перед ней на стол. Лезвия щёлкнули, будто клацнули зубы хищника.

На его губах появилась холодная, жёсткая усмешка — не весёлая, а издевательская, обнажающая его власть над ней.

— Отрежь, — бросил он, голос звучал спокойно, почти буднично, от чего становилось ещё страшнее. — Не можешь справиться с волосами — избавься от проблемы. Мне не нужно это… безобразие перед глазами.

Анна молча смотрела на ножницы, не в силах пошевелиться. Они лежали перед ней, как приговор. В голове шумело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Отрезать волосы? Свои длинные, пусть и сейчас непокорные, но свои… Это казалось немыслимым, почти святотатством. Но ослушаться — значило навлечь на себя что-то худшее.

Она не успела даже протянуть руку. Громов обошёл стол, схватил её за волосы — грубо, безжалостно, дёрнул назад, заставляя запрокинуть голову. Анна вскрикнула — не от боли, а от ужаса, от ощущения полной беспомощности, от того, как легко он мог делать с ней всё, что захочет.

— Ты слишком медлительна, — холодно процедил он, нависая над ней, и в его голосе не было ни грамма жалости — только ледяное презрение. — Придётся помочь.