И он начал кромсать её волосы. Резко, беспощадно, без жалости к прядям, которые падали на пол, как срезанные крылья. Ножницы щёлкали, каждый звук отдавался в её сознании ударом. Он не стриг аккуратно, не старался сохранить форму — он уничтожал эту часть её, стирая ещё одну грань её личности, показывая, что здесь у неё нет ничего своего.

— Не дёргайся, — прошипел он, когда она невольно попыталась отстраниться. — Ещё одно движение — и я возьмусь не за волосы.

Эти слова прозвучали как обещание, холодное и безжалостное, и Анна замерла, боясь даже дышать.

Она сидела, зажмурившись, сжав кулаки до белизны костяшек, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы — горячие, бессильные, горькие от унижения. Она не плакала вслух, боясь спровоцировать его на что-то ещё худшее, но слёзы текли сами, предательски выдавая её боль.

Наконец он остановился. Отступил на шаг, окинул её взглядом — теперь её волосы лежали неровными, короткими прядями, открывая шею, делая её ещё более беззащитной.

— Так лучше, — сухо констатировал он, возвращаясь на своё место и снова берясь за бумаги, будто ничего не произошло. — Теперь ничто не будет отвлекать тебя от работы. Продолжай.

Анна открыла глаза, посмотрела на груду срезанных волос на полу — они казались чужими, как будто принадлежали другой девушке, той, которой больше не было. В груди разливалась пустота, холодная и бездонная, поглотившая все чувства, кроме одного — понимания, что сопротивляться бесполезно. Любое движение в сторону, любой взгляд, полный ненависти, любая слезинка — и он найдёт, как сделать больнее. А она уже была на грани того, чтобы сломаться окончательно.

Медленно, будто каждое движение давалось ей с неимоверным трудом, она опустила взгляд на папку, сжала дрожащими пальцами первую страницу — и начала работать. Потому что знала: это единственный способ выжить ещё один день в этом ледяном, безжалостном мире, где её боль была лишь досадным шумом, мешающим хозяину сосредоточиться на делах.

Анна механически перебирала бумаги, но смысл строк расплывался перед глазами, сливаясь в серую кашу букв. Даты, подписи, цифры — всё это не имело значения. Внутри неё разрасталась другая хронология, куда более страшная: не три месяца документов, а один роковой вечер, который теперь владел каждым её вдохом.

В голове снова и снова прокручивалась та ночь: Она видела лицо Елены в тот момент — не гнев, не обвинение, а лишь мгновенное непонимание, будто мир просто выключили. И теперь эта картина стояла перед внутренним взором ярче любых букв на странице, выжигая сетчатку.