Он чуть сильнее сжал её волосы, заставляя её запрокинуть голову ещё выше, обнажая горло, делая её максимально уязвимой. Его пальцы впивались в кожу с такой точностью, будто он измерял степень её покорности.

— Если хочешь, чтобы этот день закончился нормально, — прошипел он, и в его голосе не было угрозы — только констатация факта, холодная и окончательная, как приговор суда, — закрой рот. Перестань плакать. Соберись. Или я найду способ заставить тебя замолчать. Навсегда.

Анна хотела кивнуть, хотела сказать, что больше не будет, что она всё поняла. Но слова застряли в горле, превратившись в новый всхлип — тихий, жалкий, предательский. И этот звук, этот единственный, неконтролируемый звук, стал искрой, воспламенившей его терпение.

И тогда Громов сделал то, чего она не ожидала. То, что сломало в ней ещё одну грань, ещё одну тонкую перегородку между «до» и «после».

Он накрыл её губы своими — грубо, без нежности, без намёка на ласку. Это не был поцелуй — это было вторжение, попытка стереть её эмоции, поглотить их, сделать так, чтобы от неё не осталось ничего, кроме покорности. Он сминал её губы, подавляя любой протест, любой звук, любое желание сопротивляться. Его поцелуй был таким же холодным, как и его взгляд, — безжалостным, властным, уничтожающим. В нём не было страсти, только демонстрация абсолютной власти: он мог забрать даже её право на слёзы.

Анна замерла. Всё внутри неё сжалось в тугой, болезненный узел. Она не отвечала, не двигалась, не пыталась вырваться — потому что знала: сопротивление только разожжёт его жестокость, превратит контролируемую боль в нечто чудовищное. Она просто сидела, позволяя ему делать это, чувствуя, как остатки её гордости падают на пол вместе с обрезанными волосами, становясь ничем, пылью, мусором, который сметут вместе с остальными отходами этого дома.

Наконец он отстранился. Его губы искривились в жёсткой усмешке, будто он попробовал что-то горькое и теперь смаковал послевкусие, находя в нём странное удовлетворение.

— Вот так, — холодно бросил он, отпуская её волосы. Голова Анны безвольно качнулась вперёд, и она едва успела опереться руками о стол, чтобы не упасть. — Теперь ты хотя бы не плачешь.

Он вернулся на своё место, сел, поправил манжету, будто только что не переворачивал её мир вверх дном, не стирал её личность по крупицам, и снова склонился над бумагами. Каждое его движение было безупречным, выверенным, подчёркивающим контраст между его холодным контролем и её разрушенным состоянием.

— Продолжай, — бросил он, не поднимая глаз. — Время идёт. Каждая минута твоего безделья — это минута, которую ты будешь отрабатывать потом.