Подвал был низким, тёмным, с бетонными стенами, от которых веяло холодом, будто сама земля здесь была мёртвой. В углу, на грубо сколоченном стуле, сидела Анна. Её руки были туго стянуты верёвкой, а волосы падали на лицо, закрывая глаза, но он узнал её по тому, как она держалась — прямая спина, сжатые плечи, будто даже сейчас она пыталась не дать себе рассыпаться.

Когда она услышала шаги, её тело дёрнулось, как от удара. Она подняла голову, и их взгляды встретились. В эту секунду весь мир сузился до одного мгновения, до этого полутёмного подвала, до её расширенных от ужаса глаз. В них не было упрёка, не было ненависти — только чистый, животный страх, который сковывал её крепче любой верёвки. И от этого страха у Громова внутри всё оборвалось.

— Анна… — прошептал он, сам не понимая, как его голос может звучать так мягко после всей той жестокости, которую он обрушил на неё. Слова застревали в горле, царапая изнутри. — Прости. Прости меня. Я не верил тебе. Я кричал на тебя, я… я направил на тебя пистолет. Я был слеп. Я был глух ко всему, кроме своей боли.

Она не ответила. Просто смотрела на него, и в этом взгляде читалось одно: «Не подходи. Пожалуйста, не подходи». Когда он шагнул ближе, она вся сжалась, втянула голову в плечи, будто ждала удара. Это движение, это инстинктивное желание укрыться от него, резануло по сердцу острее любого ножа.

Громов опустился перед ней на колени — не для позы, не для театральности, а потому, что ноги больше не держали. Руки слегка дрожали, когда он доставал нож. Одним резким движением он перерезал верёвки, но даже этот освобождающий жест она восприняла как угрозу: дёрнулась, попыталась отодвинуться, но стул не давал ей ни сантиметра пространства.

Кожа на её запястьях была красной, воспалённой, местами содранной — от попыток вырваться, от того, как грубо с ней обошлись. Увидев эти следы, Громов на секунду закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнули все его собственные ошибки: крики, пистолет, слова, которые нельзя забрать назад, потому что они уже оставили шрамы.

— Всё кончено, — тихо сказал он, убирая волосы с её лица. Он делал это осторожно, как будто она была сделана из стекла, как будто одно неверное движение могло превратить её в тысячу осколков. — Я заберу тебя отсюда. Никто больше не тронет тебя. Клянусь.

Анна медленно выдохнула, и этот выдох был похож на освобождение, на первый глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Она хотела что‑то сказать, но голос не слушался, застрял где‑то в пересохшем горле. Вместо слов она вдруг подалась вперёд — резко, отчаянно, почти слепо — и обхватила его за шею, прижалась к нему всем телом, дрожа так сильно, что он чувствовал эту дрожь каждой клеткой.