Врач, которого Громов привёз лично, был пожилым, с усталыми, внимательными глазами и движениями, выверенными до автоматизма. Он осматривал её бережно, но отстранённо, как человек, привыкший видеть чужие раны и не позволять себе слишком сильно на них реагировать. Анна отвечала на вопросы односложно, не поднимая взгляда: «Да», «Нет», «Не помню». Каждое слово давалось с усилием, будто приходилось вытаскивать его из глубины, где всё было затянуто паутиной усталости.

Когда врач дошёл до запястий, Анна невольно дёрнулась. Тонкие, но глубокие следы от верёвок багровели на светлой коже, напоминая о том, что кто‑то действительно хотел её удержать — и не из заботы. Врач задержался на этих отметинах чуть дольше, чем на остальном, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на тихое осуждение, хотя он не произнёс ни слова.

— Серьёзных травм нет, — сказал он наконец, закрывая сумку с инструментами. Голос у него был спокойный, ровный, будто он специально подбирал интонацию, чтобы она не резала слух. — Но нервное истощение сильное. Организм держится на чистом адреналине, а он скоро закончится. Ей нужен покой. И время. Следы на запястьях будут заживать долго. И не только кожа.

Он посмотрел на Анну, как будто хотел добавить что‑то ещё, но лишь слегка наклонил голову и вышел, оставив после себя запах спирта и этой сдержанной, профессиональной жалости, которую Анна терпеть не могла.

Громов всё это время стоял у двери, не решаясь войти, будто боялся своим присутствием сделать ей больнее. Он не отводил взгляда от врача, словно по его лицу пытался прочитать то, чего не хотел слышать вслух. Когда дверь за доктором закрылась, Громов на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с силами, а потом всё же шагнул внутрь. Но не подошёл к кровати, не сел рядом — он остановился у окна, где свет ложился на пол узкой, жёсткой полосой, и сложил руки за спиной, как человек, который изо всех сил старается выглядеть безобидным.

— Охрана у дома удвоена, — произнёс он тихо, будто докладывал не ей, а самому себе. — Все звонки фильтруются. Никто не войдёт без твоего разрешения.

Анна молчала. Она смотрела куда‑то в сторону, на узор на обоях, на трещину в потолке, на всё, что угодно, только не на него. В комнате пахло свежим бельём и чем‑то ещё — холодной, стерильной безопасностью, которая казалась ей подозрительной.

Потом Громов заговорил снова, и на этот раз в его голосе не было ни власти, ни жёсткости, ни даже попытки её убедить:

— Я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала: здесь ты в безопасности. Никто не войдёт без твоего разрешения.