— Я всё помню, — прошептала она, и голос её звучал так, будто каждое слово царапало горло, сдирая с него тонкую кожу. — Всё, до последней секунды. Как он… как он делал это со мной. Как я думала, что если меня не станет, то ты будешь в безопасности. Что видео потеряет смысл, и он не сможет тебя шантажировать.

Её голос дрогнул, сломался, и она зажмурилась, будто стыдясь этой слабости, но Громов не дал ей спрятаться. Он не потянулся к ней сразу — он будто спрашивал разрешения одним взглядом. И когда Елена чуть кивнула, он осторожно накрыл её ледяную руку своей. Его ладонь была большой, твёрдой, но сейчас он держал её так бережно, словно боялся раздавить, будто её кости стали тоньше бумаги, а душа — прозрачной и хрупкой.

И тогда она заговорила. Слова лились неровно, сбиваясь на шёпот, иногда застревая где‑то посередине, потому что произносить их вслух было почти физически больно, как если бы она снова и снова касалась открытой раны. Она рассказала про Игоря: как он красиво ухаживал, дарил цветы, говорил правильные вещи, заставлял её чувствовать себя особенной, а потом, когда она начала доверять, всё изменилось. Он стал другим — жёстким, холодным, расчётливым. Он опоил её, записал компрометирующее видео, и с этого момента она стала для него не девушкой, а инструментом. Он шантажировал её, угрожая, что запись погубит репутацию Громова, разобьёт его карьеру, уничтожит всё, что брат строил годами. А потом предложил «выход»: она переписывает на него акции, и тогда видео никто не увидит.

— Он знал, что я не смогу так поступить, — проговорила Елена, и в её глазах вспыхнула горькая, выжженная гордость, смешанная с отчаянием. — Не смогу предать тебя. Ни за что. И тогда я подумала… что есть другой способ. Если меня не станет, он не сможет использовать меня против тебя. Никто не станет мстить мёртвой.

Она замолчала, и в комнате повисла тишина, тяжёлая, как мокрый бархат, давящая на плечи, не дающая дышать. Громов слушал, не моргая, и с каждым её словом его лицо становилось всё жёстче, но не от гнева на неё — от того, как глубоко и безжалостно её ранили. В его взгляде не было осуждения, не было упрёка за то, что она сделала; в нём была только ледяная, беспощадная ярость к тому, кто посмел тронуть его сестру, кто посмел превратить её жизнь в ловушку.

— И я выбежала на дорогу, — продолжила Елена, опуская взгляд, потому что смотреть ему в глаза было невыносимо: она боялась увидеть в них разочарование, боялась, что он подумает, будто она струсила. — Я видела машину. Видела, что там кто‑то есть. Но я думала только о том, чтобы это закончилось. Чтобы ты был в безопасности. Чтобы он больше не мог тебя достать.