Громов сжал её руку чуть крепче, но не для того, чтобы удержать, — а чтобы она почувствовала, что он здесь, что она не одна в этой тьме, что её жертва не была напрасной, даже если он никогда не примет такой цены.

— Ты не должна была платить такую цену, — проговорил он тихо, и в этом шёпоте было столько сдерживаемой ярости, что воздух будто зарядился электричеством, а по коже побежали мурашки. — Никто не должен. И я клянусь тебе: он больше никогда не сможет причинить тебе боль. Никто не сможет.

Елена подняла на него глаза, и в них, сквозь слёзы и стыд, проступила слабая, едва заметная искра облегчения — будто она наконец сбросила с плеч груз, который тащила так долго, что уже забыла, каково это — дышать свободно. Она кивнула, не потому что верила, что всё теперь будет хорошо, а потому что хотела верить, что рядом есть кто‑то, кто не даст этому кошмару повториться.

Громов не рассказал Анне сразу. Он тянул эти дни, будто между правдой и их жизнями должна была выстроиться хоть какая‑то защита — хрупкая, ненадёжная, но необходимая. Сначала он хотел убедиться, что правда не добьёт сестру, что Елена достаточно окрепла, чтобы выдержать последствия своих слов. Он ходил по коридорам, холодный и собранный снаружи, будто отлитый из тёмного металла, но внутри у него всё кипело: каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, глухим ритмом, будто он нёс на плечах не только свою ярость, но и её вину, и вину тех, кто всё это затеял. В его движениях не было суеты — только жёсткая, выверенная целеустремлённость, за которой пряталась едва сдерживаемая буря.

Только через два дня он сам привёл Анну к Елене. Это была не случайная встреча, не жест милосердия и уж точно не попытка сгладить углы. Он вёл Анну по коридору твёрдой, уверенной походкой, но в его жесте не было угрозы — скорее, необходимость поставить две стороны одной трагедии лицом к лицу, чтобы разорвать круг вины, который сжимался вокруг них всё туже. Его пальцы чуть крепче, чем нужно, сжимали локоть Анны — не чтобы удержать, а чтобы не дать ей сбежать, не дать спрятаться от того, что должно было случиться.

Когда они вошли, Елена сидела, опираясь на подушки. Её лицо было бледным, почти прозрачным, словно сквозь кожу просвечивала сама хрупкость жизни, а тени под глазами казались чернильными разводами, оставленными долгой борьбой с тьмой. Но в её глазах уже не было той пустоты, в которой тонула любая мысль, — только усталость и готовность встретить последствия, принять свою долю ответственности. Анна остановилась на пороге, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, будто доски прогибались под тяжестью невысказанных слов, под грузом того, что уже случилось и чего нельзя было исправить.