— Я решу вопрос с тюрьмой, — тихо сказал он, и в его голосе не было привычной жёсткости, только спокойная уверенность, которая действовала сильнее любых клятв. — Тебя оправдают. У меня есть люди, доказательства, рычаги. Это займёт время, но я не позволю, чтобы тебя посадили.

Анна хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в тихий всхлип. Она кивнула, не оборачиваясь, боясь разрушить эту редкую мягкость в его голосе.

— Только пока тебе нужно немного побыть здесь, в моём доме, — продолжил он, чуть крепче сжимая пальцы на её плечах, но тут же снова ослабляя хватку, будто напоминая себе быть осторожнее. — Не как пленнице. Как гостье. Здесь ты в безопасности. Никто не тронет, никто не посмеет использовать против тебя ни один документ, ни одно слово.

Он чуть наклонился, и Анна почувствовала на волосах его тёплое дыхание, такое непривычное рядом с его обычной ледяной отстранённостью.

— Ты больше не одна в этом, — добавил он почти шёпотом, и эти слова прозвучали для Анны громче любого обещания.

Она наконец повернулась к нему, подняла на него заплаканные глаза и увидела в его взгляде не жалость, не снисхождение, а ту самую холодную решимость, которая не знает преград. И поняла: пока он рядом, никто не сможет её сломать.

Дни после того выстрела и ночей, наполненных кошмарами, медленно начали терять свою липкую хватку — но не сразу, не легко, а так, будто прошлое цеплялось за неё, не желая отпускать. Каждый рассвет поначалу приносил не облегчение, а новую порцию напряжения: Анна просыпалась с колотящимся сердцем, вслушиваясь в тишину чужой комнаты, и первые мгновения не могла понять, где она и что безопасно, а что — снова ловушка. Но постепенно эти мгновения становились короче, а тишина — не зловещей, а просто тишиной, в которой можно было дышать.

Громов сдержал слово: его люди работали как единый, отлаженный механизм — адвокаты, эксперты, следователи, чьи маршруты и выводы он выстраивал с той же холодной точностью, с какой когда‑то отдавал приказы в своём доме. Он не делал из этого шоу, не требовал отчётов вслух — просто каждый день на его столе появлялись папки с новыми данными, а в нужный момент он ставил подпись, которая двигала дело дальше.

Дело об аварии разобрали по косточкам. Независимая экспертиза подтвердила: у Анны не было технической возможности избежать столкновения. Ограждения, столбы, узкий проезд — траектория была предрешена, словно кто‑то заранее выстроил этот маршрут, чтобы не оставить ей выбора. А следом всплыли и другие детали: записи с камер, где Игорь нервно оглядывался, будто чувствовал надвигающуюся бурю; странные перемещения в тот вечер, его связи с людьми, которым выгодно было, чтобы Анна замолчала. И самое главное — результаты токсикологии, где чётко прослеживался след веществ, которых она не принимала добровольно. Эта строчка в отчёте, сухая и бесстрастная, вдруг стала для неё чем‑то вроде щита: она не была сумасшедшей, не была преступницей, не была слабой. Она была жертвой.