Она не сразу услышала, как дверь тихо приоткрылась. Щёлкнул замок, мягкий, почти неслышный звук, и по комнате прокатилась лёгкая волна воздуха.

— Ты опять сидишь допоздна, — прозвучал его голос, не строгий, а скорее усталый и тёплый, как плед, наброшенный на плечи в прохладный вечер. — Нельзя всё время доказывать, что ты достойна этого места. Ты уже его заслужила.

Анна подняла глаза, улыбнулась чуть смущённо — и вдруг поняла, что в этой улыбке нет напряжения. Ей не нужно было стараться быть лучше, чем она есть, не нужно было подбирать слова, чтобы не сказать лишнего, не вызвать недовольства. Впервые за долгое время она могла просто быть.

— Просто не хочется оставлять хвосты на завтра, — ответила она, потянувшись и чувствуя, как уходит дневная скованность, как расслабляются мышцы, которые неделями жили в постоянном напряжении. — А ты почему не ушёл?

Громов прислонился к дверному косяку, скрестив руки, но поза его была не закрытой, не оборонительной, а расслабленной, словно он наконец позволил себе опустить щит. В его взгляде читалась усталость, но не та, что ломает, а та, что приходит после долгой битвы, когда можно наконец выдохнуть.

— Хотел убедиться, что ты не останешься здесь одна до полуночи, — сказал он, и в этих словах не было ни приказа, ни контроля — только забота, простая и настоящая.

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде не было ни страха, ни недоверия, ни желания защититься. Только тихое понимание: они оба прошли через ад, и теперь ценили каждую минуту, когда можно просто стоять рядом и не ждать удара, не искать подвоха в каждом слове.

— Знаешь, — тихо сказала Анна, опуская ручку и глядя на свои пальцы, которые ещё недавно дрожали от напряжения, а теперь спокойно лежали на столе, будто наконец нашли своё место, — раньше я думала, что сила — это когда ты никого к себе не подпускаешь. Держишь дистанцию, не даёшь никому увидеть, как тебе страшно. А теперь понимаю, что настоящая сила — в том, чтобы позволить кому‑то стоять рядом, когда тебе страшно. И знать, что он не уйдёт.

Громов шагнул ближе, не спеша, давая ей время отступить, если она захочет. Но Анна не отступила. Вместо этого она подняла на него глаза, и в них было столько доверия, что у него на мгновение перехватило дыхание. Он видел в её взгляде не только благодарность, но и признание: она видела его настоящего, без маски власти и жёсткости, и всё равно оставалась здесь.

Он сел на край стола напротив неё, так близко, что между ними оставалось всего несколько сантиметров — расстояние, которое раньше казалось непреодолимой пропастью, а теперь было просто пространством, наполненным ожиданием. Впервые за долгое время он позволил себе быть не начальником, не защитником, не человеком, который должен всё контролировать, а просто мужчиной, которому не всё равно.