Картина маслом.

В маленькой комнатушке стоит куча народу, с одной стороны испуганный отчим, который к его чести был без оружия, но инстинктивно пытался закрыть собой женщину с детьми. С другой стороны куча закованных в сталь и вооруженных людей, и я посередине. Я прям видел, как у мамы задрожала от страха челюсть. Еще чуть-чуть и начнется паника.

Вытолкав меня вперед де Готье спросил:

— Это ваш?

— Сына! — Воскликнула мама, ринувшись ко мне, но опомнившись, поставила сестру на пол.

— Наш, — отозвался отчим все еще не понимая, что происходит. Потом видно очнувшись, и вспомнив как себя надо вести поклонился, — Да господин, это наш сын.

— Свободны, — бросил через плечо де Готье своим низким густым голосом.

Когда солдаты вышли, шумно выдохнув он снял шлем, проведя рукой по лицу будто снимая усталость, и поставил его на стол чуть не развалив его.

— Хозяйка, попить дай, — пробасил он.

Мама все еще опасаясь, набрала воды и протянула ему кружку смущенно отводя глаза:

— Вот вода, извините, но больше ничего нет.

Затем предложила воду экзекутору, с явной опаской глядя на темноту капюшона. Де Готье пил не спеша, внимательно осматривая нехитрый быт и самих хозяев. Наконец выпив все, он вытер тыльной стороной рукой усы, потом вложил в руку ошалевшего отчима пузатый кошель, и подтолкнув меня пробасил густым голосом.

— Забирайте. — И вышел не дожидаясь ответа, чуть не снеся косяк вместе со стеной, едва задев его плечом.

Только они вышли, мама, причитая, обняла меня, засыпая вопросами. Отчим все еще не веря в случившееся, подошел к двери и осторожно выглянул, переводя ошалевший взгляд с кошелька на костеродного, проводил солдат взглядом. Для них костеродные, а тем более брат экзекутор из ордена Искупления, это всегда головная боль и проблемы. Люди, которым только кланяются, а тут они вернули сына, да еще и заплатили за это. Естественно, что они в полнейшем ступоре, обычно всегда наоборот. Сестра устав стоять, подошла и крепко обняла своими маленькими ручонками, потом уселась на кровать рядом с маленьким братом. Я не знал, что мне делать, я просто боялся смотреть в глаза женщине, что являлась матерью Дария. Все-таки мама есть мама, а материнское сердце может мгновенно почувствовать неладное. И боясь, что меня сразу раскроют, пытался потянуть время, отводил глаза и отбивался отговорками шаркая ножкой.

Наконец устав придумывать что-то, я решил прибегнуть к универсальному методу, всегда работающему во всех мирах

— Мам я очень устал и хочу кушать.

Решил, что утро вечера мудренее, за ночь что-нибудь придумаю. Я решил, что не буду пока отсвечивать, и буду вести себя так, как вел до этого Дарий, быть ниже травы и тише воды. Он боялся любой ответственности, и избегал ее как только мог, так что пока немного не подрасту. Так что мой удел и образ жизни, это был образ тихого и послушного деревенского мальчугана. А то слишком кардинальные перемены получались, могли возникнуть вопросы.