— Сейчас, набраться сил и попытаться не умереть.

— Что там шепчешь. — Дежурный получив инструкции захлопнул решетку и схватил меня вместо охранника Бранкати.

— Молитву Всевидящему повторял, это же не запрещено.

— Лучше проси милости у Всепожирающей, солнечного света ты все равно больше не увидишь. (Наммир и Налира — Всевидящий и Всепожирающая, Муж и Жена, Свет и Тьма, Жизнь и Смерть, Солнце и Луна, Тот — кто освятит мир и Та — кто пожрет мир. Ей обычно возносят молитвы провожая в последний путь, и прося быть милостивой к усопшему. А так же Всепожирающая, это богиня покровительница для поводырей мертвых — некромантов. Именно ей поклонялись в Аа-ша-ках, а когда империя развалилась, после великого упадка и века смуты, орден Искупления ввел запрет на поклонение Всепожирающей, сжигая ее последователей. Так что когда упоминают Всепожирающую для живого человека, это пожелание сдохнуть, желательно в муках.)

В итоге этот хренов умник решил сам меня не тащить в камеру, а сдал своим тупым коллегам на следующем посту. Заодно наплел им с три короба, что я чрезвычайно опасный убийца, чуть ли не младенцев живьем ел на завтрак и за мной следить как следует, не то возьму, да убью одним взглядом. А он просто храбрый и опытный, поэтому вел меня в одиночку, и удалился гордый собой.

Эти четыре дебила, поверив ему на слово, оставили свой пост, решив, что им дал чрезвычайно важное поручение сам черный барон и наставив на меня алебарды, повели в подвалы, где располагалась камера для опасных заключенных. А я стоять то не могу нормально, и соображаю с трудом после ночи избиения и пыток. И вся абсурдность ситуации меня ввела в гомерический хохот, когда мы пришли к камере, где содержались заключенные. Они в красках расписывали своим коллегам, чтобы те были поосторожнее со мной, пока звеня массивными ключами открывали решетку. Я натурально заржал, и тут же пожалел, один из тупой четверки чуть не заколол меня своей алебардой, испугавшись внезапного громкого смеха, избитого до состояния котлеты и закованного в кандалы по рукам и ногам худощавого подростка, годящегося ему в сыновья. Так мой почетный эскорт и затолкал меня в переполненную камеру, куда ни разу не проникал солнечный свет, наставив алебарды всей гурьбой, под аккомпанемент моего безумного смеха.

Наверно именно это и стало той невидимой плотиной, что сразу разделила меня и остальной народ, населяющий переполненную каменную утробу, что называют камерой содержания заключенных. Мой безумный смех и то как меня затолкала стража, явно опасаясь закованного в кандалы по руками и ногам, плюс черная роба, в которую одевали особо опасных головорезов. А так же мое измочаленное состояние говорило, что меня долго и упорно пытали. Все это никак у них не вязалось с моими небольшими размерами и совсем юным возрастом, и заставляло людей хорошо призадуматься.