На «Сторожевом» меня ждал Гаврилов — стоял у трапа, глядел на восток, где над линией фортов вставало медленное бурое облако.
— По третьему форту кладёт, вашбродь, — сказал он тихо. — Здоровенные. Говорят, воронка — лошадь спрячется.
Одиннадцать дюймов. Осадные гаубицы, про которые я знал из книг всё: калибр, вес снаряда, и что не держит их ни один каземат этой крепости. И что в моих книгах они начинали с фортов, а кончали — эскадрой в гавани.
В книгах они приходили морем, в целый Дальний, — краном на мол, с мола на рельсы, к фортам без пересадки. Нынче их волокли кружным путём, по дурным дорогам, с опозданием и без полного парка: пепелище, которое мне летом считали в убыток, обернулось у Ноги недостачей. Отменить эти гаубицы я не мог — мог только сделать их дорогими. Это и было сделано.
Я стоял на юте и слушал, как далёкие удары идут своим мерным счётом, и понимал простую вещь. Всю осаду мы с японцем считали в одних и тех же единицах: шагах сапы, снарядах, ночах. Этим вечером он сменил единицы.
Наша арифметика только что выучилась отвечать. Его — перешла на одиннадцать дюймов.
Глава 22 Открытая батарея
Генерал Кондратенко поднялся к нам на батарею в полдень — минута в минуту, как, говорили, поднимался всюду, где земля дрожала.
Я попал под его объезд случайно: привёз Рощину свежие листы сетки взамен истрёпанных. За неделю под новым калибром батарея вросла в гору по самые стволы. Блиндажи углубили втрое, брустверы нарастили мешками, и всё равно по скату, выше и ниже площадок, чернели воронки — такие, что в иной можно было ставить палатку. Одиннадцать дюймов перестали быть новостью. Они стали погодой.
Дорога на батарею шла через город, и город за эти недели выучился жить вполголоса. Витрины забиты досками. По стенам — свежие оспины от осколков. На перекрёстке мальчишка-газетчик выкрикивал сводку, как торгуют квасом, и никто не останавливался. У разбитого дома немолодая китаянка деловито выбирала из мусора целые кирпичи и складывала их в передник, по одному. Навстречу, к позициям, прошла рота пополнения — по виду вчерашние запасные, шинели необмятые: они косились на оспины по стенам и старались не сбиться с ноги.
Кондратенко шёл по батарее в простой шинели без пелерины, и если б не адъютант за плечом, его можно было бы принять за инженерного подполковника средней руки. Он не обходил — осматривал: заглянул в погребок, тронул рукой кладку траверса, присел у морской шестидюймовки и с минуту рассматривал, как посажен на грунтовое основание корабельный станок. Прислуга у орудия стояла не по-смотровому, а по-рабочему, и генерал, судя по всему, именно этого и хотел: он о чём-то коротко спросил наводчика, выслушал, покивал и что-то показал ему ладонью на замке — как показывает мастеровой мастеровому, без чинов. Про перекидную стрельбу с рейда он уже знал.