В штабе читали депешу вслух, дважды. Кто-то крестился, кто-то смеялся невпопад. Пожилой делопроизводитель, всю зиму носивший в кармане пузырёк с валериановыми каплями, вышел на крыльцо и стоял там простоволосый на ветру, пока его не загнали обратно. А я стоял у окна, смотрел на рейд — серый, пустой, с чёрными тушами брандеров у брошенного створа — и понимал то, чего не сказала депеша и не скажет ни одна газета. В моих книгах этой страницы не было. Сверять вывод было больше не с чем — и оттого он весил вдвое.
Север устоял — значит, время теперь работает на нас. Вторая эскадра, обогнув полсвета, грузила уголь у Мадагаскара; с каждой неделей её трубы дымили ближе. И человек, который полгода стерёг нас с моря — терпеливо, наверняка, — прочтёт в своих газетах то же самое, что понял я у этого окна: ждать ему больше нечего и незачем. Всё, что он собирался сделать с нами когда-нибудь, ему придётся делать теперь.
Огарёв, зашедший за мной перед вечерним обходом, глянул на депешу, на рейд, на моё лицо — и спросил без всякой философии, по-своему:
— Что, командир. Полезет?
— Полезет, Пётр Ильич. Теперь — полезет.
Огарёв надвинул фуражку поглубже, как перед свежим ветром.
— Ну и слава богу, — сказал он. — Ждать надоело.
Глава 31 Разрешение на брак
— Соболятник вернулся, вашбродь. И не один.
Посыльный от Черных — молодой охотник с обмороженной скулой — выговорил это слово в слово, с расстановкой: чужого он не понимал и оттого хранил в точности. Дальше шло по заученному. На Крестовой — свежая лёжка, обжитая, с запасом сухарей. Вторая — над Голубиной. Третья, начатая, — против самого прохода. Всех обошли стороной, следов не оставили, наблюдение поставлено. Черных спрашивал распоряжений: брать или пасти.
— Пасти, — сказал я. — Брать будем, когда поймём, для кого они пишут.
Распорядился в тот же час: дозорам — учащение. Постам — ракеты по уговору. Доклады — изустно, с посыльным. Бумаги о новых лёжках не заводить. Никакой описи, никаких входящих. Уроки этой зимы сидели во мне глубже устава.
Японские глаза возвращались на сопки — по одному на каждую нашу дорогу. Осенью такой глаз был один — и его столбцов хватило на минный капкан. Теперь их сажали по трое, и это значило, что кому-то за морем снова понадобилось видеть наш рейд — весь, сразу и постоянно. Так не готовят набег. Так готовят операцию.
К полудню добавил своё и Ван — через толмача, за обычным чаем, между ценой на муку и жалобой на таможню. Он в этот раз не курил и не грелся: сидел, сложив руки на счётах, и счёты за весь разговор не щёлкнули ни разу. В Чифу больше нет фрахта. Никакого, ни под какой груз: японские конторы за неделю выбрали всё, что держится на воде, до последней шаланды, и платили, не торгуясь. А торговцам — тем, кто ходит на Ляодун, — сказано тихо и очень вежливо: после двадцатого числа в море лучше не выходить. Совсем.