Я подбросил в костерок щепок. Огонь у меня был маленький, в ладонь, ниже бруствера — чтоб не приметили. Щепки занялись, стрельнули искрой; от бруствера тянуло остывшей гарью. Я согрел руки и стал ждать рассвета. Что он принесёт и на сколько ещё хватит нашей горы, я в этот раз не знал. Не знал наперёд — впервые за эту войну. И, странно сказать, так было честнее.
Глава 13 «Чьи пушки»
Приказ пришёл с тыла, из Мукдена, и был он такой, что я сперва не поверил, а поверив — обозлился.
Привёз его молодой штабной офицер — чистенький, в необтрёпанном кителе, не нюхавший ещё ни фронта, ни голода. Он оглядел мою закопчённую батарею, чёрных от пороха комендоров, землянку с пожелтелыми журнальными вырезками на стенах. Оглядел брезгливо — как глядят на грязь, в которую самому ступать не придётся. Где-то за гребнем ударило; он вздрогнул и покосился на часы.
«Распоряжение его высокопревосходительства, — сказал он, держа платок у носа. — Орудия и команды — в гавань, в трёхдневный срок. Извольте расписаться».
Я расписался. Он уехал — довольный, что не задержался под огнём дольше нужного. Пыль за ним ещё не осела, а я уже ломал сургуч — свежий, глянцевый, тыловой.
Наместник Алексеев из глубокого тыла, из-за чужих спин, повелевал: морские орудия, снятые с кораблей на сухопутные форты, вернуть на корабли. Флотские команды с фортов отозвать. Эскадру держать в целости и готовности — для прорыва во Владивосток, коего государь ждёт и коего долее откладывать не велено. Флот, сказано было, есть сила слишком ценная, чтобы растрачивать её по горсти на оборону крепости. Флоту назначено иное.
Это значило снять с фортов половину их зубов. Моя батарея — четыре морских шестидюймовки, при которых я нашёл наконец своё место, — уходила назад в гавань. В трюм, под чехлы, в густое масло. Ждать прорыва, который, я знал, выйдет совсем не так, как мечтается из Мукдена. И меня самого с горы снимали — от форта, от Кондратенко, от единственного дела, ради которого я тут был.
Бумага. Опять бумага, как зимой, как всегда. Только зимой бумагой воевал против меня один Ставров — мелко, исподтишка. Теперь бумагой, сам того не желая, бил по всей обороне наместник: росчерком пера, из тыла. Он не видел ни этих фортов, ни того, чем тут всё держится. Листы плотные, белые — у нас на батарее такой бумаги давно не видали.
Комендоры мои уже знали — на осаде всё узнаётся раньше начальства. У орудий в то утро работали молча, и банник ходил тише обычного. Лобов, не поднимая глаз от работы, спросил только: «В гавань, что ли, вашбродь? А кто ж тут тогда останется?» Я промолчал. Он сплюнул под ноги, растёр сапогом и больше не спрашивал.