Мы пили жидкий трофейный чай на вершине, которой не было в моих книгах — то есть была, но чужая, японская, с наблюдателями и телефонами, — и я держал кружку обеими руками, грея пальцы, и слушал, как штабс-капитан по-хозяйски прикидывает, сколько народу положил тут японец и сколько ещё положит, если сунется снова. Выходило у него — не сунется. Не потому, что умные. Потому, что нечем.
— Одного не пойму, флот, — сказал он, доливая мне из котелка. — Отчего по ночам ихние резервы горели, как керосином политые? Не с неба же им прилетало.
— С воды.
— Ишь ты. — Он подумал и поднял кружку. — Тогда за воду.
Уходя, я выложил ему на ящик жестянку флотского табаку — весь мой запас на тот день.
— Богато флот живёт, — сказал он вместо спасибо, спрятал жестянку за пазуху и вернулся к бритью.
Вниз я шёл в темноте, по ходам сообщения, и в гавани уже перемигивались сигнальные фонари, и где-то там, у стенки, Огарёв мял свой парусиновый мячик и ждал сводку. День, который три года — с той, другой моей жизни — стоял у меня в голове чёрным, кончался серым, обыкновенным, живым.
У подножия меня догнал звук.
Тяжкий, знакомый выдох из-за хребтов — и вой, и удар, от которого дрогнула земля под подошвами. Потом ещё. Я машинально начал считать и на четвёртом бросил. Били не по горе. По горе им больше нечего было взять. Гаубицы, месяц дробившие Высокую, снимались со своей несбывшейся цели и переносили огонь — на восток, на форты второй линии, по которым не работали с октября.
Гора устояла. Гаубицы — остались.
И той же ночью, засыпая в рубке, я услышал сквозь полусон, как первый пакет одиннадцатидюймовых лёг, размеренно и незло, по форту номер два.
Глава 24 До весны
На форт номер два я напросился сам.
Дело у меня было настоящее, не выдуманное: после Высокой пехота поверила в морской огонь, и восточный фронт хотел себе того же, что получил западный, — сетку, сектора, телефонную связку с кораблями. Заявки шли уже не через комиссию, а напрямую, записками с фортов, и в одной из них комендантский почерк вывел слово «спасение» без всяких кавычек. Схему я вычертил за три ночи, по промерам восточной бухты, снятым ещё в октябре. Оставалось согласовать её с тем единственным человеком, чьё слово на сухопутном фронте весило больше любой схемы.
Начальник сухопутной обороны — с октября уже генерал-лейтенант — объезжал свою оборону, как и прежде, каждый день. Крепость жила по этим объездам, как по склянкам. В приёмной штаба я спросил у адъютанта — между делом, чтобы не гонять бумагу дважды, — когда его превосходительство будет на втором форту. Адъютант заглянул в полевую книжку: второго декабря, к вечеру.