Хвалить не стал и корить не стал. Ему, я думаю, и самому нравились те, кто лезет не туда, где спокойнее, а туда, где нужнее. Потом усмешка сошла.
— Только ты, лейтенант, на горе не заживайся. Понадобишься мне на воде. Прорыв я оттягиваю как могу, но вечно тянуть нельзя: придёт срок — пойдём. И тогда мне нужны будут на миноносцах те, кто умеет, а не те, кто остался. Ты умеешь.
Он шагнул к приколотой на стену карте — захватанной по кромке добела. Палец коротко прочертил путь: из гавани узким горлом выхода, в обход минных банок, в открытое море — и дальше, кругом, на Владивосток.
— Пойдём ночью; миноносцы — вперёд, расчищать дорогу от их дозоров. Вот тут, — он ткнул в самое горло выхода, — нас и будут стеречь: и минами, и истребителями. Кто проведёт корабли через это место, тот проведёт и через всё.
Тонкая линия под его пальцем — вот и всё. Узкое горло. В нём, похоже, и решится.
— Мне на миноносцах нужны командиры, что пройдут это в темноте и не сробеют, — сказал он, отняв палец от карты. — Так что сиди пока на своей горе, а свистну — чтоб был.
— Буду, — сказал я.
— То-то. — Он отпустил меня и уже в спину прибавил — ровно, голосом, каким произносят давно решённое: — И вот ещё. Первым в это горло, лейтенант, пойдёшь ты. Не в награду и не в наказание — потому, что пройдёшь. А кто первый, тот и ляжет, коли лягут. Знай это загодя, не в ту ночь.
Я козырнул и вышел.
Дверь каюты затворилась за мной, отрезав свет и тепло. Снаружи стояла сырая беззвёздная ночь; пахло углём и мокрым железом, у стенки плескала вода. Где-то в ней, за молами, на тёмной воде, ждал своего часа узкий выход. Тот, в который мне велено войти первым.
Глава 14 «Покуда»
Штаб сухопутной обороны помещался в добротном каменном доме за Новым городом, и всё в нём было чужое моему глазу, сухопутное. По коридорам сновали армейские в пыльных сапогах; пахло тут ваксой, ремённой кожей да казённой пылью — ничем корабельным, ни углём, ни карболкой. На стенах вместо карт рейдов висели планшеты сухопутных секторов, исчерченные редутами и номерами фортов, и часовой у дверей глядел на мою флотскую тужурку так, будто я забрёл сюда с чужого корабля по ошибке. Я и был тут гость незваный и чувствовал это спиной.
* * *
В приёмной перед кабинетом было людно и тесно, как в казённой конторе за час до закрытия. По стенам, застёгнутые наглухо, сидели чиновники в тёмных вицмундирах и ждали своей очереди к бумаге — кто с прошением, кто с рапортом, все с тем ровным терпением, какое вырабатывается не на войне, а в присутствии. За барьером сидел писарь — молодой, с чернильным пятном на обшлаге, — и разбирал стопку входящих: разворачивал, сверял номер на углу с длинным гроссбухом, макал перо, ставил помету и откладывал направо. Работа шла без спеха, как течёт вода в канаве: подойдёт бумага, окунётся, уйдёт дальше. Я назвал себя, писарь сверился с листком у локтя, кивнул на лавку у стены — ждите — и головы не поднял.