Сказано было не про пушку.

Он отряхнул с рукава цементную крошку, обвёл глазом батарею — чёрные щиты, вырезки на землянке, комендоров, — задержался на них дольше, чем на орудии. Не хвалил. Считал, как считают припас, который завтра пойдёт в дело.

— Сапёров пришлю к ночи, — бросил он и пошёл вниз, к своему бетону, не оборачиваясь.

Лобов проводил его взглядом до поворота.

— Этот — на месте, — сказал тихо, не мне, а вроде станку. И налёг на лом.

Я развернул кроки на колене и стал перечерчивать сектор под новый угол. Полтора аршина гребня. Костыли в два ряда. Лес поперёк. Мелочь, ради которой генерал сам лез на гору, — а из таких мелочей и складывалось то, чем крепость ещё стояла. И то, ради чего я тут остался.

* * *

Спор о пушках решился не на фортах, а в гавани — между наместником и Макаровым, через головы нас всех.

Я не был при том разговоре; рассказывали о нём по-разному, и я свёл рассказы в одно. Макаров получил ту же депешу, что и я, и ответил, как умел отвечать только он: не прекословя прямо высочайшей воле — и не давая ей сделать глупость.

Прорыв? Извольте, прорыв будет; флот к нему готов и пойдёт, когда придёт срок и сложится случай. Но снимать сейчас орудия с фортов, в разгар штурмов, — значит потерять крепость прежде, чем эскадра успеет выйти. А без крепости флот лишится последней базы, и прорываться станет неоткуда и некуда. Беречь флот, оголяя крепость, на которой флот стоит, — всё равно что беречь голову, подрубая ноги.

Наместник из Мукдена настаивал. Макаров в Артуре тянул: исполнял букву, обходил суть. Орудия с фортов начал было снимать — и тут же половину «временно оставил» там, где без них участок падал. Команды отозвал — и тут же откомандировал часть обратно, «для обучения сухопутных расчётов». Бумага шла на бумагу, телеграф накалялся, а пушки оставались на горе.

Раз при мне на форт явились снимать орудие — с бумагой, всё честь по чести, во исполнение приказа. И тут же второй посыльный, с бумагой макаровской: сие орудие оставлено на месте впредь до особого распоряжения, как учебное. Двое унтеров стояли над пушкой с двумя приказами и не знали, которого слушать. Потоптались, поглядели бумаги друг у друга — и разошлись от греха. Пушка осталась, где стояла.

Я был в этой тяжбе мелкой сошкой — одной из батарей, из-за которых она и шла. Но я знал лишнее. В моих книгах прорыв, на котором настаивал наместник, кончился бедой: эскадра вышла, не пробилась и вернулась побитой, потеряв командующего. Правда, командующим тогда был не Макаров. Макаров был мёртв. А теперь он был жив и стоял на мостике. Меняло это всё или не меняло ничего — проверить можно было только кровью.